Скорачи: читать начало книги онлайн

— Другое — реальность, — кивает любимый. — То есть план вчерне принят.

— Ага, — киваю я, вздыхая. — Нет, чтобы деток лечить, теперь мы сами детки, да еще в такое время…

— Будешь ты еще деток лечить, обещаю, — твердо говорит мне Сережа, и я ему верю. Верю, потому что он не может ошибаться.

Наверное, что-то сломал во мне этот ров, полный убитых людей и детей. Никогда их столько не видела, а тут голые тела — это так страшно, просто не рассказать как. Невозможно объяснить, насколько страшно мне такое видеть, я же врач… педиатр! Я лечу детей, и каждый из них как мой, а тут такое. И от понимания этого хочется плакать, но плакать нельзя: пока я не знаю, что с сердцем, сильные эмоции мне запрещены.

— Пойдем, родная, — поднимается на ноги Сережа. — Надо хоть до воды какой дойти, тут речушек должно быть много, надо помыться да воды набрать.

— Да, помыться — мысль хорошая, — отвечаю я ему. — Ибо сколько я не мытая, никто не знает.

Сережа идет вперед, я поспеваю за ним, а лес полон птичьего гомона. Насколько я помню, это как раз хорошо. Потому что нас за врага не воспринимают, хотя надо любимого спросить, он лучше знает. Он вообще все лучше знает, потому что я городская, а вот Сережа себя ведет так, как будто в лесу родился. Это так необычно, но он же офицер, наверное, их так учат.

Мы идем, кажется, не спеша, при этом Сережа видит все. Остановившись у куста, он быстрыми движениями обирает его, ссыпая ягоды в невесть откуда взявшуюся черную пилотку. Хотя понятно, откуда она взялась: автомат же не в воздухе висел, значит, тот же фриц с ним и одеждой своей поделился. Ягоды вкусные, но любимый себе их не берет, а попытку поделиться мягко пресекает. Он… Он это для меня?

Вот что странно — того фрица не хватились, хотя тело я, конечно, замаскировал как смог, но самого его не хватились, как не было его. Как будто он возник из небытия, специально, чтобы поделиться оружием и припасами, чего просто не бывает. Значит, ситуация сложнее или же я просто чего-то не понимаю. В свою очередь, это значит, что преследования можно не ожидать, что тоже хорошо.

Варенька моя ягоды лопает, но явно не понимает, почему я ей все отдал, а все просто: сначала она должна быть накормлена, особенно этими самыми ягодами. А вот через часик встанем мы на привал подольше и, наверное, посмотрим, что там у фрица в рюкзаке кроме двух гранат. Еда точно должна быть, значит, и пообедаем, а потом и ночлегом озаботимся.

Верил бы я в сказки, посчитал бы себя сверхудачливым или еще кем-то, но в такие сказки я не верю. Пропал фриц и никто ничего — такого не бывает, особенно учитывая, что он каратель. Много чего не бывает на самом деле: и бросок финки метров с пяти, и все остальное. Потому что бросать нож — это не только глазомер, но еще и мышцы, которых у этого тела нет. Но при этом я двигаюсь так, как после училища, и, главное, спокойно воспринимаю обстановку вокруг себя. Ну, Великая Отечественная, ну и что… Так не бывает. Варя себя в руках держит, это заметно, но ее должно было размотать так, что ни одна сила воли не утянет. Лет двенадцать ей на вид, ребенок-ребенком, но какие-то признаки уже есть. Да и красивая она, аж дух захватывает.

Вот, кстати, и речка, скорей ручей. Воды набрать хватит, помыться, хоть частично, — тоже. Ну и встать здесь на часок-другой… Впрочем, уже и о ночлеге нужно подумать, если мы буром на партизан не выскочим. Ну а что, сказка так сказка! Тут, кстати, тоже зависит, в сорок третьем, по-моему, целые области партизанские были, так что, кто знает…

— Помойся, родная, я посторожу, — предлагаю я Вареньке, она только вздыхает. Ну да, студеная вода, тут бойлера нет.

— Спасибо, Сережа, — и голосок у нее нежный такой, ласковый.

Развязывает подол, выскальзывая из платья, и тут я вижу то, чего раньше не заметил, — по крайней мере тело точно били — отметины характерные имеются, а Варенька моя вздыхает еще раз и лезет в воду, тихо взвизгнув. Ну, тут ничего не поделаешь… Кстати, солдатский сидор у фрица — такой же нонсенс, как и гуляющий эсэсовец, которого никто не ищет. Но факт есть факт, и мыло я в нем нахожу…

— Мыло возьми, — протягиваю я обнаруженный кусочек хозяйственного мыла. В наших условиях любое сойдет.

Вообще, содержимое сидора, который я поначалу за рюкзак принял, очень мне игру в поддавки напоминает: портянки, которые и за полотенце сойдут, хлеб, две банки чего-то пока не известного, табак в варианте махорки, насколько я чувствую, сало, патроны и фляга. Да еще снятая с фрица еще одна… В общем, живем. О, даже спички есть, надеюсь, не «гомельдрев» из известного анекдота. Даже котелок есть. Внутри сидора? Смешно, да. Как будто кто-то собрал нам этот сидор для того, чтобы нам комфортнее было. Кстати, из запасных портянок можно чуни сделать. Будет неидеально, но всяко лучше, чем голыми ногами.

Вот пока моется мое солнышко, я займусь обедом и чунями. Привал тут у нас на некоторое время, часа на два, наверное, может, и три. За это время отдохнем, поедим, любимая моя помоется, а меня пока по запаху не найти, потому потерплю я.

Значит, развожу бездымный костерок, на который вешаю котелок, а в него… Вскрываю банку финкой, тоже мне бином Ньютона, внутри обнаруживаю тушенку, что с моей точки зрения вполне логично. Ну, хлеб у нас есть, соль тоже, потому как солдат без соли не встречается. Ложка, правда, только одна, ну это не беда — по очереди поедим. И сделаю я сейчас бульончик на тушенке. Так себе еда, но горячая, что очень в наших условиях важно, ибо гастроэнтеролога у нас нет, да и вообще не нужно до крайностей доводить наши растущие организмы.

Вот помылась моя хорошая, дрожит вся, поэтому беру кусок ткани и растираю ее, чтобы не заболела. Платье у нее летнее, ну, какое нашел, то и нацепил. Обронили, значит, фрицы. Правда, зачем им детские ношеные платья, я не понимаю. Наверное, есть в этом какой-то толк с точки зрения нелюдей. Хорошо, что не в гражданскую занесло, там такой пирог был, что пойди еще разбери, а на истории той, точнее уже этой, войны мы все росли, поэтому все довольно просто психологически: фрицы — нелюди. И не надо пока вспоминать, что к «своим» тоже вопросы были, особенно к органам госбезопасности. Будет день — будет пища.

Сидит рядышком, смотрит, как я еду готовлю, сжалась вся, моя хорошая. Не забываю ее погладить, ведь для меня война привычна, а для Вареньки, видевшей все это только в кино, все внове. А жизнь — она не кино, да еще и девочкой она стала, то есть чувствует себя без меня беззащитной. А это ни голове, ни сердцу хорошо не делает. Кстати, о голове, нет у меня последствий черепно-мозговой травмы, а должны быть. Можно, конечно, стрессом объяснить, вопрос только, нужно ли.

— Варь, череп мой посмотри, пожалуйста, — прошу я любимую, чтобы ее чем-то занять да сообразить, что происходит.

— Ага, — кивает она, принявшись разбирать испачканные кровью волосы. — Странно…

— Что странно? — интересуюсь я.

— Выглядит как при пробитии, — объясняет мне Варенька, — но череп интактный. Так что, получается, загадка.

— Еще одна загадка… — киваю я, вздохнув. — У тебя на теле сзади следы избиения, кстати, знаешь?

— Уже да, — хмыкает она, прижимаясь ко мне. — Но ожидаемых ощущений нет.

— Вот и у меня нет, — глажу ее я. — А должны быть… Ладно, садись пищу принимать.

— А ты? — сразу настораживается Варенька.

— Ложка у нас одна, — объясняю я ей. — Так что есть будем по очереди, понятно?