— Хорошо, — сказала она тихо. — Теперь можно идти.
Только теперь она положила руку на ручку и толкнула дверь.
За ней была ночь. Звёзды, порог, заросший травой, светящаяся рябина у окна. И тишина — но уже не та, гулкая, арканная, а домашняя, тёплая, живая.
Норта вернулась домой.
Мир
Танец завершен.
Тишина звенит в груди.
Все дороги ведут домой.
Это был её дом, особняк Воронцовых, старый, обшарпанный, с облупившейся штукатуркой на фасаде и кривым флюгером на крыше, который скрипел так же уныло и протяжно, как в тот самый день, когда она ушла отсюда, сама не зная, что так надолго. Норта сделала осторожный шаг вперед, и под её ногами громко хрустнул мелкий гравий, разбросанный по дорожке. Знакомая с детства тропинка, давно поросшая подорожником и мелкой травой, вела прямо к крыльцу, а рябина, растущая у окна, светилась мягким золотистым светом, словно внутри неё горел маленький, но очень теплый ночник.
— Даже не верится! — воскликнула Норта вслух и тут же обернулась, инстинктивно ища подвох, но никакого подвоха не было. Был просто их дом, простой, старый, немного неухоженный, по которому она скучала так сильно, что это чувство стало отдельным, живым органом внутри её груди.
В прихожей оказалось темно и пыльно, как в помещениях, где давно не убирали. Норта медленно провела пальцем по поверхности старого комода, оставив на нем серую, отчетливую полосу. Пыль была настоящей, не иллюзорной.
В прихожей было темно и пыльно. Норта провела пальцем по старому комоду, оставив серую полосу. Настоящая пыль.
— Этого не может быть, — сказала она вслух.
— Почему? — раздалось из гостиной.
Отец! Она шагнула в гостиную и замерла на пороге. Он сидел в старом кресле, том самом, с давно продавленным сиденьем, которое он собирался выбросить еще лет десять назад, но так и не выбросил. В руках он держал не книгу, а знакомую колоду Таро, ту самую, с которой когда-то всё началось, и перебирал карты медленно, будто чётки, словно это были не просто изображения, а частицы его собственной жизни. Он сильно постарел: волосы стали совсем седыми, под глазами набрякли тяжелые мешки, но взгляд оставался таким же острым, как и прежде, всё понимающим и цепким.
— Папа, — выдохнула Норта, и в этом одном слове поместилось всё: и боль, и радость, и облегчение.
— Ты вернулась, — сказал он просто, без лишних эмоций, не спросил и не удивился, а лишь констатировал факт, как нечто давно ожидаемое и неизбежное.
Она села на диван напротив. Между ними стоял низкий столик, на нем — чайник, вазочка с сушками.
— Ты знал, что я вернусь? — спросила она.
Отец сухо усмехнулся, словно преодолевая возникшую неловкость.
— Надеялся. Это разные вещи, но иногда они совпадают. — Он отложил колоду в сторону. — Я отправил тебя туда, Норта. Я должен был знать и надеяться.
Она молчала, переваривая услышанное, хотя уже давно всё знала. Но слышать это прямо от него, от отца, который смотрел на неё сейчас с такой смесью вины и гордости, было совершенно по-другому.
— Зачем? — спросила она.
— Затем, что кому-то нужно было пройти этот путь до конца, — ответил он, глядя на неё в упор. — Ты подходила для этого как никто другой.
— И ты просто... отправил меня? Не спросил, не предупредил?
— Так было надо, — произнес он, и голос его дрогнул, но он быстро справился с собой, сжав челюсть.
Норта смотрела на его руки, лежащие на коленях. Это были руки старого человека с пигментными пятнами на коже и выступающими венами, те самые руки, которые когда-то держали её, совсем маленькую, на руках.
— Я нашла маму, — сказала она тихо.
Отец замер. Весь напрягся, как струна.
— Где?