— А на самом деле? — спросила Норта.
— А на самом деле он просто боялся. Но не гор и не тесных пространств, а того, что если он выйдет, ему придётся жить дальше. Жить с грузом "я не спас" — тяжелее, чем умереть.
Норта молчала. Под ней, в чёрной глади болота, медленно разошлись круги... или ей померещилось?
— И что дальше? — хрипло спросила она.
— А дальше, — Нора сделала глубокий вдох, — стены начали двигаться.
Норта внимательно слушала. История незаметно захватила её целиком.
— Сначала исчезла кухня. Не просто дверь в кухню, а весь проём. Стена стала глухой, бесшовной, будто так и было. Обои, плинтус, трещинка в штукатурке — всё перетекало без разрыва. А из-за стены тикал таймер, но еду уже никак нельзя было достать.
— Это... — Норта сглотнула, — это же невозможно.
— Это его мир, — отрезала Нора, — в мире возможно всё, что сам себе придумал. А он придумал тюрьму. И тюрьма решила, что надзиратель ей больше не нужен.
— Подожди, — Норта дёрнулась, и петля на ноге тут же напомнила о себе острой болью, — ты хочешь сказать, что стены... они живые? Что они наказывают его?
— Нет, — тихо ответила Нора, — они не наказывают, они просто... исполняют. Он хотел запереть себя от мира — вот они и заперли. Он хотел, чтобы мир сжался до размеров, которые он способен контролировать, и мир послушался. И продолжал сжиматься дальше, потому что Марк забыл сказать "стоп".
— О боже, — прошептала Норта, — и что осталось?
— Кабинет, спальня, зал... И кусок коридора до входной двери, — голос Норы был бесцветным, — он измерял рулеткой: площадь уменьшалась, каждый день на полметра, иногда на метр. А однажды он проснулся и не смог найти дверь в кабинет, потому что кабинета больше не было.
Норта смотрела на свои руки. Они висели вдоль тела, такие белые, и такие бессильные, а капли с волос падали на костяшки — раз, два, три.
— И что он сделал?
— Ничего, — в голосе Норы вдруг прорезалась злость, горькая и усталая, — он звонил психотерапевту — она сказала, что это паническая атака. Звонил в службу доставки — они привезли продукты к двери, оставили на коврике, не замечая никакого подвоха. Он скоро перестал звонить, сидел в центре самой безопасной дальней комнаты и ждал.
— Чего?
— Что стены сомкнутся. И он перестанет чувствовать вину.
Норта вдруг резко, судорожно выдохнула, будто её ударили под дых.
— Ты злишься на него, — сказала она, — ты злишься, потому что он сдался.
— Я злюсь, — медленно, с усилием выговорила Нора, — потому что я узнаю в нём себя. Свои годы в чёрной пустоте, когда я ждала, что кто-то и что-то решит за меня. Свою трусость, свою веру в то, что если сидеть тихо и не дёргаться, боль уйдёт сама.
Медальон на груди Норты запульсировал слабым, тревожным светом.
— Она не уходит, — сказала Норта.
— Никогда, — эхом отозвалась Нора.
Тишина длилась долго. Потом Нора продолжила, и голос её звучал тише, сдавленнее:
— Однажды он всё же подошёл к двери. Не чтобы выйти, а чтобы просто коснуться ручки. И за ней не было лестничной клетки. Там была белая пустота. Бесконечная, беззвучная, бездна без дна и без стен, а прямо перед ним, в этой пустоте, парила его собственная дверь. А за ней — кабинет. Это теперь были последние квадратные метры жизни.
— И? — с нетерпением поторопила Норта.
— И он стоял на пороге. Между клеткой, которая вот-вот раздавит его, и пустотой, в которой нет ориентиров, нет опоры, нет возврата. И вдруг он вспомнил не смерть напарника, не скользкие камни, не тогдашний холод и не свой паралич. Он вспомнил пронизывающий ветер в горах, запах хвои. Как они с Борисом сидели на краю обрыва, пили чай из жестяных кружек, и Борис смеялся над его вечным ворчанием, что карты никогда не бывают точными. "Это потому, что мир живой, Марк. Живое нельзя разлиновать на квадраты".
— И он шагнул, — прошептала, догадавшись, Норта.
— И он шагнул.