Прыжок веры: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Потом мы узнали, что произошло: гениальные математики и астрономы, которые проделали все эти вычислительные кульбиты, чтобы выдать нам формулы для входа в атмосферу, заложили в расчёты, что Земля вращается на 360 градусов в сутки, тогда как на самом деле — на 359,999. Если умножить эту разницу на 120 витков за восемь суток, набегает заметная величина. Так что мы загрузили в компьютер неверный расчёт траектории входа. Для всех нас это стало ранним уроком: «компьютерные ошибки» зачастую начинаются как ошибки человеческие.

Мы завершили 120 витков вокруг Земли — всего 3 312 993 мили в космосе за 190 часов 56 минут. До восьми суток мы не дотянули 104 минуты, но нашивки с девизом «Восемь дней или лопнем» всё равно распороли.

На борту корабля я чувствовал себя более нетвёрдо на ногах, чем после «Меркурия», — в остальном прекрасно. Восемь суток невесомости не создали никаких проблем; горячий душ, хорошая еда и сон делали своё дело.

На борту «Джемини-5» было двадцать различных типов камер и несколько сотен роликов разных видов плёнки, с которыми мы экспериментировали при различном освещении. Наши эксперименты с фотосъёмкой поверхности были призваны выяснить проблемы, связанные со способностью человека обнаруживать, сопровождать и фотографировать заданные объекты на поверхности Земли из космоса. Мы привезли сотни отличных снимков Земли из космоса.

Одна специальная навесная камера имела огромный телеобъектив. Прослужив достаточно в армии, я прекрасно представлял, какое применение может найти такой телеобъектив из космоса. На одном из первых совещаний по планированию полёта я поднял вопрос: будет этот проект засекреченным или открытым?

«Не хочу, чтобы кто-то передумал на полпути», — сказал я. — «Если засекречиваем — давайте сразу».

Никто не хотел засекречивать, и мы остались в открытом режиме.

Нас попросили снять три конкретные цели из иллюминатора корабля — специалисты по фотографии хотели измерить разрешение снимков.

Мы именно так и сделали.

Над Кубой сфотографировали аэродром.

Над Тихим океаном сфотографировали корабли в море.

Над крупным американским городом сфотографировали машины на парковках.

В остальном нас поощряли снимать сколько угодно: другие аэродромы, города, всё, что захочется. Тот большой объектив был изумительным, и с высоты ста восьмидесяти миль я развлекался им вовсю.

После приводнения, пока мы с Питом ещё находились на спасательном судне, плёнку из той навесной камеры срочно унесли в тёмную комнату и проявили. Мне показали несколько снимков — в том числе невероятные крупные планы автомобильных номеров, — и тут в помещение вошёл человек и сообщил, что все фотографии и негативы с этой камеры конфискуются, а эксперимент засекречивается.

Меня это взбесило, но поделать было нечего.

Однако пару недель спустя, когда мы с Питом прилетели в Вашингтон получать медали за нашу миссию, я воспользовался случаем и рассказал президенту Соединённых Штатов, что об этом думаю.

Гибель Джона Кеннеди была невосполнимой потерей для космической программы. Хотя Линдон Джонсон заверял всех в равной поддержке, мы понимали: той полной преданности, что была у Кеннеди, у него нет. НАСА как никогда при Кеннеди опасалось сокращения бюджета.

Я объяснил президенту Джонсону — мы сидели напротив друг друга в Овальном кабинете, — что эксперимент с большим объективом должен был оставаться открытым. Но мою плёнку забрали и показывать фотографии запретили.

«Сынок, — произнёс президент мрачно, — я отдал приказ засекретить».

Верховный главнокомандующий высказался, и возражать было некому.

Много лет спустя, на юбилейной встрече НАСА 1997 года на мысе Канаверал, ко мне подошёл седовласый мужчина и спросил, узнаю ли я его. Лицо смутно напоминало кого-то из «Джемини», но я признался, что затрудняюсь.

«Это я конфисковал вашу плёнку с "Джемини-5"».

«Теперь вспоминаю», — сказал я.

«Вы тогда были здорово злы».

Я согласился.

«Вам когда-нибудь объяснили, почему плёнку забрали?» — спросил он.

«Нет, до сих пор не знаю. Президент сказал "секретно" — и я не стал спрашивать».

Мужчина оглянулся: мы были одни, и нас никто не мог услышать. «Скажу вам сейчас, потому что ходят разговоры, что часть этих снимков всё равно могут рассекретить.» Он помолчал, но моё внимание от этого только обострилось. «У вас были великолепнейшие снимки Зоны 51.»

Зона 51 — место, где, по слухам, велись сверхсекретные исследования, разработки и лётные испытания на средства из чёрного бюджета, возможно с использованием технологий обратного инжиниринга захваченных инопланетных аппаратов, — и всё это несмотря на то, что официально эта база вообще не существовала.

Когда в 1957 году я работал по сверхсекретной программе U-2 на засекреченной Северной базе авиабазы Эдвардс, мне то тут, то там перепадали намёки на то, что ВВС понадобится другая зона, ещё более секретная, о которой никто ничего не знал бы. Говорили, что она будет ещё более удалённой и лучше защищённой от случайных визитёров. Въезд — только по именному допуску.