Я была посмешищем. Все вокруг меня шутили.
Карен прикоснулась кончиками пальцев к нижней губе, ее рот приоткрылся, когда она использовала свою вспышку драматизма.
— О боже, я всего лишь пытаюсь помочь.
— Нет, ты пытаешься быть...
— Оно того не стоит, Ракель, — голос Шона был подобен маяку в затемненной комнате, его добродушный тон, лишенный юмора, был своего рода страховочной сеткой, о которой я и не подозревала, что нуждалась.
Мой рот плотно сжался, губы сжались в линию, такую тонкую и болезненную, что я подумала, что на них остались синяки.
Бровь Карен изогнулась.
— Я пытаюсь быть...?
Я хотела сказать, Любопытной, самодовольной занозой в моей заднице.
В офисе обычно было тихо, но теперь я могла слышать шум движения на городской площади двумя улицами дальше... Продавец хот-догов продавал желающим перекусить. Самое главное, я услышала, как колотилось мое сердце в груди, требуя, чтобы я доверила его Шону достаточно надолго, чтобы он неизбежно сломал его, оставив на нем еще один шрам, который послужил бы напоминанием о том, как близко я была к краю опасности.
Если бы брови Карен поползли еще выше, они бы достигли линии роста волос. На одном выдохе мысли, которые я собрала, покинули меня в спешке.
— Ты пытаешься быть полезной, но у меня действительно все хорошо.
Эти слова ранили мое самолюбие, когда вылетели из меня. Моя улыбка была слабой на губах, но она была там, и этого было достаточно, чтобы растопить ледяную внешность Карен.
У нее отвисла челюсть, а рука безвольно опустилась, обхватив противоположное запястье. Моя спокойная реакция удивила ее не меньше, чем меня.
Баланс был восстановлен. Звуковое сопровождение офиса возобновилось, как будто кто-то снова нажал на кнопку воспроизведения. Эрл отругал ксерокс, Ширли включила кофеварку, обозреватели провели совместный мозговой штурм.
Мы с Карен посмотрели друг на друга в состоянии временного перемирия. Она не удостоила меня благодарностью, вместо этого развернулась на танкетке своего ботинка и выскользнула из моей кабинки в поисках своей следующей жертвы.
Когда я услышала ее голос через несколько парт от меня, у меня подкосились колени, и тело опустилось на сиденье. Я чувствовала, как бился мой пульс под веками, мои внутренности закручивались от противостояния, от слов, которые, без сомнения, оставили бы меня, если бы не Шон.
Изначальный источник всех моих разочарований.
Это должно было закончиться. Я не могла позволить себе бремя его присутствия в моей жизни. Это была слабость, и мне больше ничего подобного не нужно. Эта область моей жизни была хорошо освещена.
— Не звони мне больше, — сказала я, — Не думай обо мне, потому что я не думаю о тебе.
— Почему-то я в это не верю, — протянул Шон.
— То, что ты почувствовал, было влечением, и оно было односторонним, — высокомерно ответила я.
— Я подозревал тебя во многих вещах, Хемингуэй, но лгуньи среди них не было.
— Спасибо, что подтвердили мою точку зрения о том, что вы меня совсем не знаете.
— Чего ты так боишься?
Тебя. Только тебя. вслух я сказала:
— Я ничего не боюсь.
Его смех был горьким, вымученным, в нем не было прежней теплоты.
— Хорошо, и какой еще ерундой ты любишь забивать свою хорошенькую головку?
— Я вешаю трубку, — моя рука дрожала, когда я схватила трубку, но не повесила ее.