— Итон Адвокат, Ракель слушает.
Мои бедра непроизвольно сжались от глухого стука молотков на заднем плане, и в ушах зазвучал хаос других звуков, свойственных строительной площадке.
Молчание, казалось, растянулось между нами на целую вечность, пока я не услышала, как он втянул воздух губами.
— Ты слишком долго не отвечала, поэтому я решил рискнуть.
Хотела я этого или нет, но мои уши жадно ловили звук его голоса, мои веки закрылись, впитывая опьяняющий звук баритона с его произношением в округе Бристоль.
По какой-то причине именно в этот момент я вспомнила слова моего отца:
— Сделай свой выстрел, парень, никогда не знаешь, когда получишь еще один.
— Чего ты хочешь? — спросила я отрывистым тоном, расправляя плечи.
— Ну, раз уж мы перешли прямо к делу, я хочу тебя.
Время, казалось, остановилось, его слова отдавались в моей голове в комнате, которая внезапно затихла, рикошетом отражаясь от стен, натыкаясь на неподвижные тела, натыкаясь на мебель и приземляясь у моих ног. Пресловутый мяч на моей площадке, требующий, чтобы я тоже сделала свой удар.
Мой взгляд упал на выброшенную газету, его пристальный взгляд соответствовал моему собственному с самодовольным самообладанием, которое вывело меня из себя. Я перевернула газету, убирая его с глаз долой. Мне не нужно было ощущать силу его внушительного присутствия прямо сейчас; пусть он ухмылялся, глядя на поверхность моего стола.
— Это очень плохо. — возразила я, мой голос был неестественно ровным, несмотря на тревогу, с примесью возбуждения, которое скрутило мои внутренности.
Его смех был глубоким мужским, гулким в груди. Я почувствовала, как уголки моего рта приподнялись в неосознанной улыбке, и, осознав ее появление, изо всех сил попыталась согнать ее, желая спрятать для того, кто ее заслуживал.
— Я очень занят, так что, если мы закончили, я вешаю трубку.
— Мне жаль, если я расстроил тебя на прошлой неделе, Хемингуэй. Пенелопа застала меня врасплох своим интервью, и ты оказалась совсем не такой, какой я ожидал, когда ворвалась в дверь.
Мое сердце понеслось галопом вперед, блуждающая мышца за последние восемь дней обрела собственный разум, до такой степени, что я даже не была уверена, что теперь являлась самой собой.
— А кого ты ожидал?
Не то чтобы меня это волновало, но ради любопытства я хотела знать. В конце концов, я была писателем.
— Кого-нибудь, кто был бы немного больше похож на Пенелопу.
Я заметила, как черты моего лица напряглись в отражении моего монитора — эти iMac G3 печально известны своими бликами, — который потемнел из-за безработицы.
— Жаль разочаровывать.
— Разочаровать? — он усмехнулся. — Хемингуэй, если бы я знал, что это ты войдешь в дверь, я бы побрился.
Побрился? Но мне понравилась его борода. Я поймала себя на мысли, что задавалась вопросом, каково было бы ощущать его шероховатость на внутренней стороне моих бедер после долгого рабочего дня, что сделали бы со мной мозоли его рук, которые прошлись вдоль его рта, когда, наконец, достигли бы своей цели.
— Мне действительно нужно идти, — пробормотала я, чувствуя, как у меня между ног образовалась влага, что было унизительно.
— Поужинай со мной, — настаивал он, как будто неизбежность моего ответа не имела значения.
— Нет.
Я вздрогнула, когда мой разум разразился очередной внутренней обличительной речью, которая была настолько язвительной по своей природе, что сравнялась с тирадами моей матери.
— Ужин, — повторил он. — И если ты все еще будешь ненавидеть меня после, я больше не буду тебе мешать.
Вызов.
— Почему-то я не думаю, что это правда, — пробормотала я достаточно отчетливо, чтобы он разобрал мои слова.