Моя сумасшедшая, невозможная, любимая мама.
— Я должна тебе кое-что сказать.
— Что?
Она набирает воздух.
Как перед прыжком в холодную воду.
— Я была неправа.
Тишина.
Где-то в мире падает метеорит.
Где-то замерзает ад.
Где-то свинья отращивает крылья и летит бизнес-классом.
— Мама, повтори.
— Не заставляй меня.
— Мне показалось, ты сказала...
— Я была неправа! — она всплёскивает руками. — Вот! Сказала! Довольна?! Записывай! Передавай потомкам! Твоя мать признала ошибку! Раз в жизни! Больше не будет!
— В чём неправа?
Она вздыхает.
Берёт мои руки.
Её пальцы — тёплые, слегка дрожат.
— Я всю жизнь говорила тебе — мужчины уходят. Все. Всегда. Не верь, не надейся, не привязывайся. Выходи за Аркадия, у него «Тойота» и стабильность.
— Ты это действительно говорила. Регулярно.
— И я была... — слово застревает у неё в горле, как кость, —...неправа.
— Почему?
— Потому что этот твой... Давид... — она произносит его имя, как будто пробует незнакомое блюдо, — он просидел под твоей дверью семь часов.
— Шесть с половиной.
— Семь! Любовь Михайловна засекала по минутам! Звонила мне каждые полчаса! Я всё записывала!
Конечно записывала.
Конечно.
Любовь Михайловна — глаза и уши подъезда.
Мама — главный штаб.
У меня никогда не было шансов на личную жизнь.