– Именно. Якорь – это дерево. И дерево сейчас где-то ходит.
Её брови поползли вверх.
– Ходит? Не в твоих землях?
– Ты верно услышала.
Я объяснил на ходу, пока мы шли на сигнал. По мере приближения пульсация становилась сильнее – и неправильнее. Энергия печати была искажена, словно чистый аккорд, в который кто-то вплёл фальшивую ноту. И я уже знал, кто этот "кто-то".
Шатунов. Барон понял, что печать погибла, и решил починить её самостоятельно. Без чужой помощи. Влил в дуб свою боевую магию – единственную, которой владел. Магию крови, предназначенную для разрушения, а не для созидания. Тонкая структура древней печати встретилась с грубой, агрессивной силой, и…
Мы нашли результат на поляне, в полуверсте от рощи.
Он был отвратителен.
Вековой дуб, некогда величественный, теперь представлял из себя сущий кошмар. Корни не были в земле. Они переступали по ней, как паучьи лапы, оставляя в почве глубокие рваные борозды. Ствол перекрутился, кора пошла багровыми трещинами, из которых сочилась густая тёмно-красная жидкость. Крона шевелилась без ветра, ветви хлестали воздух, как щупальца слепого хищника.
А в сердцевине ствола, за слоями искорёженной коры виднелось тусклое, болезненное свечение. Печать.
– Боже мой… – прошептала Лиза, попятившись. – Это… оно живое?
– К сожалению, – ответил я, не отрывая взгляда от дуба. – Шатунов хотел починить печать, чтобы аномалия не расползалась по его земле. А дуб от такого обращения сошёл с ума и обратился в монстра.
Дуб дёрнулся. Корни скрежетнули по камням. Он нас почуял. Ветви развернулись в нашу сторону, и волна горячей чужеродной энергии ударила мне в грудь. Тварь не думала. Только боль и ярость – вот всё, что осталось от дерева, которое когда-то хранило покой целого уезда.
– Лиза, назад! – я выставил перед ней ладонь. – Стой. Не шевелись.
Я сосредоточился. Сжал воздух и магию перед собой – как учила Ярина. Плотно, до скрежета, до зелёных искр. Щит вспыхнул вокруг Лизы – мерцающий кокон, тонкий, но прочный.
– Что бы ни случилось – не выходи, – велел я.
– Всеволод! – она попыталась спорить, скорее уже по привычке.
– Не выходи.
Я повернулся к дубу и снял пиджак. Расправил плечи. Выдохнул.
Сначала попробовал по-хорошему. Потянулся к дубу нитями дара: образы покоя, тишины, глубокого сна. Так я разговаривал со своим лесом.
Успокойся. Я же не враг. Позволь мне помочь.
Дуб не услышал. Там, где у живого дерева было магическое сознание, зияла выжженная пустота. Магия крови уничтожила всё, что делало его деревом, оставив только одно – инстинкт хищника.
Корень ударил первым.
Вырвался из земли в двух шагах от меня и обрушился сверху. Я отпрыгнул. Земля треснула в том месте, где я стоял.
Второй корень метнулся змеёй к ногам. Я перекатился, пропустил его под собой, вскочил. Ветви ударили сверху – тяжёлые, мокрые от багровой дряни.
Одна задела плечо. Обожгла, словно раскалённым прутом. Магия крови даже от прикосновения ранит.
Я контратаковал. Послал силу в землю под дубом, пытаясь зафиксировать корни. Чужая почва отзывалась нехотя. Но кое-что удалось: корни замедлились, потяжелели. Дуб покачнулся. Захрустел. Рванулся – и вырвался, оставив в земле куски коры.
На своей территории я бы пригвоздил его намертво, но здесь земля меня не слушалась. Каждый приказ доходил до неё, как крик сквозь толстую стену – глухо и с опозданием. А резерв уже просел на четверть. Ещё пара таких попыток – и я останусь пустым.
Я отступил, уклоняясь от очередного корня. Дуб двигался быстро для своих размеров, но хаотично – бил во все стороны, не прицеливаясь. Хищник, который полагается не на точность, а на силу удара. Он бьёт туда, где чувствует жизнь. Любую жизнь.
Я решил остановиться. Перестал посылать энергию в землю и вообще что-либо излучать. Подавил собственную ауру, загнал дар глубоко внутрь себя самого.