Ледяной сфинкс: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Михаил Иванович был очень нетребователен в быту и жил постоянно в близкой ему семье академика Прасолова, в скромной комнате с простой железной кроватью, столиком и полкой с книгами. Вся его жизнь ученого проходила в стенах созданного им учреждения.

При всем своем «парении духа» и высоком настрое жизни аскета Михаил Иванович был очень «земным». Он вникал во все, до мелочей. Все нужды сотрудников были его тревогами и заботами.

Душевная простота Михаила Ивановича и его скромность были необычайны. Помню, Михаил Иванович был тогда уже доктором наук и заместителем директора института (директором был В. А. Обручев). Я как-то пригласила его прочесть лекцию о вечной мерзлоте сотрудникам одного из отделов Главсевморпути, где тогда работала. За полчаса до назначенного времени я попросила своего товарища спуститься вниз, встретить Михаила Ивановича и проводить его к нам на четвертый этаж. Товарищ пошел, но тут же вернулся и сказал:

— Послушай, а что это за человек сидит здесь на лестничной площадке, ну там, где свалены сломанные стулья? С бородкой, пожилой такой, и пишет что-то. Он уже давно там, я его видел.

Михаил Иванович действительно сидел на одном из сломанных и перевернутых вверх ногами стульев, низко склонившись над тетрадкой, и что-то писал. Мне стало неловко, я спросила, почему же он не зашел в комнату, ведь мы его ждем. Он ответил: «Я пришел немного рановато и не хотел мешать товарищам, а мне завтра выступать на одном совещании, так вот я пока подготовил тут немножко это выступление».

В первые дни войны Михаил Иванович дважды был тяжело контужен взрывами бомб прямого попадания в его дом.

В письме к одному из своих учеников, за год до смерти, перед эвакуацией из Москвы, Михаил Иванович писал: «Мне все-таки хотелось бы провести мерзлотоведческий корабль через все бури современности и пустить его способным к плаванию в океане бесконечных достижений науки».

Болезнь прогрессировала, и осенью он выехал в Ташкент. Почему в Ташкент, почему не на какую-нибудь из мерзлотных станций института? В Ташкенте летом было жарко, душно, тяжко. Но в Ташкенте были Прасоловы, знакомые почвоведы; они навещали его, когда он был в больнице. Была рядом и помощница — лаборантка Е. А. Кирсанова, добрый, молодой, искренне преданный ему человек. Михаил Иванович работал до самого последнего дня, подготавливая к изданию работы, следил за деятельностью института, экспедиций и станций. Это она, его помощница, записала о нем: «…и в последние свои дни он духовно горел прежним огнем, восторгал и влюблял в себя всех, кто с ним сталкивался, был по-прежнему требователен к себе и к окружающим, и так же не мирился со всем непорядочным и нечестным…»

Мерзлотоведов около него не было. Никого. Мерзлотоведы были в специальных экспедициях или на фронтах Великой Отечественной войны. Не было и близких его сердцу пейзажей страны мерзлоты, привычной свежести родной стихии.

Болезнь обострилась. Было трудно с продуктами. Силы с каждым днем гасли. Через весь город, на окраину, он ездил к Прасоловым в переполненных трамваях, никогда не входил в них с передней площадки и с возмущением отвергал советы: «Там инвалиды должны ездить, я же не инвалид».

Он жил на даче, потом снова был в больнице. Не помогла и «здоровая мужицкая натура», как любил он говорить о себе. Очень больной и слабый, он умирал одиноким в солнечном декабрьском Ташкенте. Еще висели листья на ореховом дереве перед его окном. Он видел, как они падали на подоконник и смешивались с золотыми зайчиками его последнего солнца.

НЕПОЙМАННЫЕ МЕЛОДИИ

Сверху, с выступа скалы, бугор казался маленьким. Булгуннях это или гидролакколит? Гидролакколит почти всегда «сидит» на выходах глубинных восходящих источников.

Бугор оказался довольно большим, метров двадцати в диаметре, плоским, высотой до трех метров. Видимо, гидролакколит. Мы обошли его вокруг и с другой стороны увидели широкий разрыв — вход по трещине в ледяное пустое чрево, из которого давно вытекла вода и вышел сжатый воздух. Трещины широкие и разрывы, наверное, были звучными.

Трещина — как рана в зеленом боку, покрытом низкой травой и пушицей. Изнутри тянет сыростью и мокрой землей. Бугор стоит на надпойменной террасе. Грунт под бугром явно доступен высоким, хотя и редким паводкам, и, по-видимому, река время от времени питает его водой снизу. А может, и со склона стекает небольшой ключик.

В разлом можно войти. Я послала Володю за термометрами и стала осторожно протискиваться внутрь. Пришлось слегка нагнуть голову. Крутой ледяной свод. Сумрачно, почти темно. Студеный подземный воздух. Дневной свет из трещины, занавешенной травой, пробивается меж отдельных травинок в стороны маленькими и короткими лучиками.

Слои льда над моей головой идут параллельно, как в слоеном пироге. Зажигаю фонарик — белый слой, серый, опять белый, весь наполненный застывшими, вмороженными снизу вверх цепочками воздушных пузырьков, оставшихся после замерзания воды.

Я стою в том месте, где в пироге должна быть начинка. Начинкой были вода и воздух. Когда бугор треснул, они со страшным грохотом вырвались наружу.

Такие бугры могут расти год и десятки лет и остаться потом уже в неизменном состоянии на сотни и тысячи лет. Потом — это в том случае, когда перемерзнут или исчезнут питающие его источники. Подмерзлотные воды пробираются к таким буграм в постоянной и трудной борьбе со сжимающими их ледяными массами. Только кое-где отогреваются они по дороге — близ какого-нибудь межмерзлотного талика, около теплой струи газа, около радиоактивного очага — и снова передвигаются вверх, в неизвестность, под влиянием упорной силы действующего напора, против силы тяжести, против извечного закона Земли и в то же время по закону Земли, ибо все, что в ней, — все ее законы.

И когда, изнемогая, почти у цели, под самой поверхностью, схватывает их мороз, превращаются они в ледяной корень. Он закупоривает временно или навечно выход глубинной воды.

Гидролакколиты ищут и геологи, составляя карты. Геологам нужны глубокие тектонические трещины, на которых такие гидролакколиты «сидят» цепочками, в ряд.

В Забайкалье гидролакколиты имеют диаметр более восьмидесяти метров и высоты достигают двенадцати. На Чукотке и в Западной Сибири они встречаются и значительно больших размеров.

Особенно много гигантских гидролакколитов на Аляске, в Канаде и в Гренландии. Диаметр их там до полутора километров, а высота — до пятидесяти метров. Называются они там по-эскимосски «пинго».

В дельте реки Маккензи, в Северной Канаде, на каждые десять квадратных километров насчитывается до восьми — двенадцати пинго.

Возраст некоторых пинго Аляски по радиоуглеродному методу определен до десяти тысяч лет! Но хотя значительная часть пинго современна, то есть возникает и растет на глазах, происхождение самых больших и древних экземпляров остается загадкой. Как, при каких условиях возникли эти таинственные северяне? Какая катастрофа создала ту невероятную стужу, которая дала им начало и бурный рост?

Бугор, в котором я нахожусь, может простоять и десяток лет и может однажды в очень жаркое лето растаять совсем и просесть, а потом когда-нибудь возникнуть снова. Здесь же или поодаль. В устьях рек такие бугры, но уже сезонные, образуются каждый год и почти каждый год тают. От этого местность там будто перепахана гигантским плугом.

Под ногами ледяной пол. Небольшие бугорки песка, лужицы воды. Что-то дрожит в глубине свода, какое-то едва заметное, тихое сотрясение доходит до меня, и наконец короткое эхо тонко роняет свои осколки: «Тинн…тонн…танн…тонн…»

И снова тишина. Потом опять тихая, едва заметная, но все усиливающаяся дрожь и это — «танн…тинн…тонн…».

Удивительная мелодия маленького подземного мира. Сколько во всем неоткрытого! Сколько мелодий рождается в недрах пещер, в одиночестве старых скал, в покинутых долинах, где бродят пронзительные черные ветры. Когда-нибудь люди будут передавать не только звуки, но и внутренний настрой этой неизвестной нам музыки особым, сейчас еще неведомым нам языком.

В мире звучат непойманные мелодии и никем еще неслыханные голоса. Влекущая таинственность неоткрытого вокруг нас во всем — в науке с ее безмерно расширяющимися границами, объемом и глубиной; в искусстве настоящего и будущего и даже прошлого, которое всегда будет пересматриваться и перенастраиваться для человека заново. И все — внутри нас. Такие дары мы носим не чувствуя их и не отягощаясь ими.