Я снова слез в воду, догнал мертвеца. Далеко он не ушёл — вода в затоне, где я вырубился, была тихая, стоячая. Схватил за руку, подтянул к лодке. Он был уже тяжёлый, как мешок с мокрым песком.
Затащить в лодку тело сил уже не было, да и вести его куда-то тоже, поэтому я сделал проще. Нашёл в лодке кусок верёвки, привязал к его ноге узел, затянул покрепче, а другой конец поддел под крепко сидящую в иле корягу. Натянул веревку, пока труп не скрылся под водой, а потом затянул петлю на подводной части затопленного ствола.
Пузыри поднялись, круги по воде разошлись — и всё. Темная, затхлая вода затона, сплошь покрытая сверху тиной и водорослями поглотила тело, как будто его и не было.
Я залез обратно в лодку и понял, что всё. Больше я никуда сейчас не доплыву. Если возьмусь за весло — просто свалюсь в воду и утону как дурак.
Руки не слушались, ноги ватные, голова тяжёлая. Две ночи без сна, драка, побои, холодная вода — организм уже просто выключался.
— Всё… хватит… — сказал я сам себе.
Я огляделся. Камыш кругом, то, что надо. Я загнал лодку подальше в заросли, раздвинул руками стебли, чтобы с воды её не было видно, и привязал верёвкой к пучку травы. Потом сел, попытался снять сапоги, но не смог. Так и лёг прямо в лодке, сам мокрый и грязный с головы до ног, на мокрые мешки. Даже не укрывался. Просто завалился на бок, подложил под голову свернутую палатку. Последнее, о чём я подумал, прежде чем уснуть, было не про братву, не про трупы и не про остров.
Я думал про Лукича. Как он шагнул вперёд, между мной и стволом. Без крика, без пафоса. Просто шагнул — и всё.
Камыш тихо шуршал, лодку чуть покачивало на воде. И я вырубился. Так, как будто меня выключили. Без снов, без мыслей. Просто темнота.
Глава 19
Очнулся я не сразу. Сначала пришёл звук. Где-то рядом кричала какая-то птица, резкая, противная, будто железом по стеклу скребли. Потом почувствовал холод. Потом боль. И только потом понял, что жив.
Лежал я всё там же, в лодке, в камышах. Только солнце уже стояло высоко, было далеко за полдень, и в лодке было жарко, как в бане. Одежда на мне высохла, но стала колом. Голова гудела, будто я неделю пил не просыхая. Во рту было сухо так, что язык к нёбу прилипал.
Я попытался сесть — и меня сразу повело. Перед глазами потемнело, в ушах зашумело. Пришлось снова лечь и просто лежать, глядя в борт лодки.
Только через какое-то время до меня дошло, что меня трясёт. Не просто знобит, а именно трясёт. Мелкой, злой дрожью. Хотя солнце жарило так, что хоть рубаху снимай. Я потрогал себя рукой — кожа горячая. Очень горячая.
— Ну всё… — сказал я тихо. — Приехали…
Руки тоже горели. Особенно запястья, там, где верёвкой натерло. Кожа была содрана, раны распухли, покраснели, вокруг всё натянутое, горячее. На одной руке уже гной проступал. Запах такой сладковатый, нехороший. Я сразу понял — воспаление. А с воспалением и температурой тут, в камышах, долго не живут.
Я нащупал флягу, сделал несколько глотков воды. Вода была тёплая, болотная на вкус, но сейчас она показалась мне лучшим напитком на свете.
Сидел долго, приходил в себя. Мысли шли медленно, как через вату. Надо было уходить. Не сидеть тут. Если начнётся настоящий жар, я просто слягу и уже не встану. Надо было плыть хоть куда-нибудь, к первой же твёрдой земле, вылезти, лечь и, хотя бы не утонуть во сне.
Я отвязал лодку, тихо раздвинул камыши и выбрался в узкую протоку. Взялся за весла. Руки болели так, будто их в кипяток опустили. Каждый гребок отдавался в запястьях тупой болью.
Плыл я как во сне. Камыш, вода, солнце. Камыш, вода, солнце. Иногда казалось, что я плыву по кругу. Иногда — что вообще не двигаюсь. В какой-то момент мне показалось, что на берегу стоит Лукич. Просто стоит, руки за спину, и смотрит на меня.
Я даже весло уронил. Пригляделся — пень. Обычный старый пень в камышах.
— Совсем ты, Серёга, поехал… — сказал я сам себе.
Потом мне показалось, что кто-то идёт по воде за лодкой. Я обернулся резко — никого. Только круги от рыбы. Лихорадка накрывала всё сильнее. То жар, то холод. То трясёт, то потом обливает. Руки дрожат, весла из пальцев выскальзывают. Несколько раз я просто сидел и смотрел на воду, забыв, куда плыву и зачем вообще в лодке. Но всё равно грёб. Медленно. Упрямо. Потому что понимал — остановлюсь, лягу — и всё. Уже не встану.
К вечеру я вышел на какое-то более открытое место. И увидел впереди полоску суши. Небольшую, но не камышовый островок, а именно берег — с кустами, с деревьями, с сухим песком. Я даже не обрадовался. Просто повернул туда и продолжал грести.
Когда лодка ткнулась носом в песок, я даже не стал её полностью вытаскивать. Просто перелез через борт, ступил на берег, немного подтянул ЛАСку, чтобы не уплыла, и сразу упал на колени. Земля под руками была тёплая, сухая. Настоящая земля, не ил и не торфяник.
Я отполз на несколько метров от воды, под какой-то куст, и просто лёг. Ни лагерь ставить, ни палатку, ни костёр разводить, я не стал. Не было сил.
В этом состоянии, на грани, я провёл три дня.
Первый день я почти всё время лежал. Иногда пил воду, иногда засыпал, иногда меня трясло так, что зубы стучали. Руки распухли ещё больше, раны горели, вокруг всё пульсировало. Я разрезал рукава, чтобы ткань не тёрла, промыл раны водой, выдавил гной, залил йодом и перевязал тряпками из старой рубахи.
Второй день помню плохо. Бредил. Мне всё время казалось, что кто-то ходит рядом. Что Лукич сидит у костра. Что Петрович ругается на свою дверь. Что дед в гараже точит нож на точиле. Я даже разговаривал с кем-то, как мне казалось. Просыпался — никого. Только ветер и камыш шумят.
Третий день стало чуть легче. Температура, видно, начала спадать. Трясти перестало, только слабость осталась такая, что руку поднять трудно. Я смог доползти до лодки, достал мешок с продуктами, нашёл сухари, съел один, запил водой — и уснул снова.