Лёха тут же поднял ладони:
— Всё. Я больше за руль не сажусь.
— И правильно, — сказал я. — Я бы тебе после этого и ложку в борще грести не доверил.
Он заржал, потом застонал, схватившись за спину.
— Ох… не смешите меня. Я разваливаюсь. Спина болит сука…
— Ничего, — сказал я, поднимаясь. — До свадьбы заживет, а если не заживет, то и свадьбы не будет. Заражение крови тут нефиг делать получить, и столбняк заодно.
— Сплюнь!
Я посмотрел на солнце, на камыши, на двух этих бедолаг, на поднятую лодку и вдруг понял, что день, который начинался как сплошной геморрой, неожиданно вышел даже ничего. Грязный, тяжёлый, идиотский местами — но нормальный. Почти человеческий и даже весёлый.
Виктор Ильич ещё раз посмотрел на солнце, потом на свою лодку, потом на мотор, лежавший в моей ЛАСке на грязном надувном дне. Помолчал пару секунд, явно прикидывая в голове расстояние, время, свои силы и Лёхины таланты судоводителя. После чего решение принял быстро, без совещаний и демократии.
— Так, — сказал он. — Мотор перегружаем обратно. И идём сразу в лагерь. Отсюда.
Лёха моргнул.
— Прямо сейчас?
— А когда? — спокойно спросил Ильич. — Ночевать тут, что ли? Пока светло — надо двигаться. В лагере одежда, еда, аптечка, нормальный костёр. Там и будем приходить в себя.
Я кивнул. По уму так и надо было. Возвращаться всем на мой остров, потом опять с него выходить — только время терять. А времени до темноты оставалось уже не так чтобы много.
— Правильно, — сказал я. — Тут сейчас самое главное не геройствовать, а спокойно дойти. Без новых приключений. Если уж совсем без шуток, то Лёхе бы и правда спину нормально надо обработать. Насчет заражения я не шутил. Ему бы в травмпункт и укольчик поставить.
Мы взялись за мотор. Вот тут стало ясно, что усталость — штука коварная. Когда железяку снимали со дна, было тяжело, но тогда нас держал азарт. Сейчас же азарт кончился, осталась одна правда жизни — мокрый, скользкий, вонючий «Вихрь», который весит под полсотни килограмм. Поднимать его из моей ЛАСки обратно в дюральку пришлось втроём, с перехватами, матом и очень осторожно, чтобы не пробить к чёртовой матери баллон или не уронить железяку кому-нибудь на ногу. Лёха, пыхтя, подхватил с одной стороны и тут же скривился:
— Ох, ё… Да сколько ж он весит?
— Ровно столько, — сказал я, — чтобы в одиночку ты его не таскал и не умничал.
— Умничает у нас тут обычно не он, — заметил Виктор Ильич.
— А кто?
— Ты.
— Ну, — сказал я, — кто-то же должен держать общий уровень культуры в этом болоте.
Мотор кое-как перевалили через борт и уложили на дно их лодки. Та заметно просела, но держалась. Лёха тут же сел рядом и уставился на него с таким выражением, будто надеялся, что агрегат сейчас сам оживёт, и ему не придется махать веслами.
— Не смотри так, — сказал я. — На жалость он не поведётся.
— А вдруг?
— Тогда это будет первый в мире лодочный мотор, работающий на воде.
Потом мы ещё раз вычерпали из дюральки остатки воды, кое-как протёрли руками сиденья и борта, чтобы не скользило, и разложили вёсла. Я показал проход между камышами.
— Идти лучше вон туда, там удобный проход к широкой протоке. Не лезьте в узкие щели, где кажется короче. Там как раз и сидят все неприятности.
— Запомнил, — кивнул Ильич.
— А этот? — я кивнул на Лёху.