Я быстро пригнулся и почти на корточках перебрался к краю островка, откуда сквозь кусты можно было видеть воду. Осторожно раздвинул ветки двумя пальцами и замер.
Сначала ничего. Только блеск воды между камышом. Потом мелькнуло что-то светлое. Нос лодки. За ним ещё. И через пару секунд я уже видел её целиком — длинная, алюминиевая, с мотором на корме. В лодке двое.
Оба в кепках. Один сидел у мотора, второй спереди, в тельняшке, с удочками и каким-то мешком под ногами. Рыбаки. Обычные, вроде бы. Но мне от этого было не легче. Лодка шла медленно, явно не транзитом. Осматривались.
Я машинально присел ниже. Сердце колотилось так, будто сейчас не рыбаки мимо плыли, а фашисты лес прочесывают. В голове сразу замелькали мысли — моя лодка спрятана, сеть стоит далеко, дымка сейчас нет, лагерь с воды не видно… вроде всё нормально. Но «вроде» — слово плохое. Оно обычно перед неприятностями идёт.
Лодка проскочила вход в мою заводь и пошла дальше вдоль камышовой стены. Мужик на носу что-то сказал, но слов было не разобрать. Второй сбросил газ, лодка почти замерла.
Я даже дышать перестал.
Если сунутся в проход — всё. Не то чтобы прямо конец, конечно. Можно уйти в камыш, можно ночью сняться и свалить дальше. Но остров придётся бросить. А я за неделю тут уже каждую корягу своей считал.
— Только не сюда… — шепнул я одними губами. — Давайте, мужики, плывите своей дорогой. У вас, может, дома жёны, дети, коты… вот и занимайтесь ими. Не надо в мою жизнь лезть.
Как назло, лодка ещё несколько секунд крутилась почти напротив. Мужик спереди привстал, оглядел камыши, даже вроде бы посмотрел в мою сторону. Я медленно опустился ещё ниже, почти лёг в траву. Колючки впились в ладонь, в лицо полезла мошка, но я даже не шевельнулся.
Потом из лодки донеслось:
— Да тут тупик какой-то. Пошли дальше, на тот рукав.
И мотор снова рыкнул. Лодка качнулась, развернулась носом левее и ушла, постепенно растворяясь за стеной камыша. Звук ещё какое-то время тянулся по воде, потом начал слабеть, слабеть… и наконец исчез совсем.
Я ещё с минуту лежал в траве, не поднимаясь. Потом медленно сел, вытер пот со лба и выдохнул.
— Вот ведь… — сказал я тихо. — Аж вспотел весь.
Сердце постепенно успокаивалось, но внутри осталось тяжёлое чувство. Не паника уже, а злость и настороженность. Неделю я жил тут, как в своей отдельной республике. Начал даже расслабляться, привык к тишине, к тому, что вокруг только птицы, рыба и камыш. А теперь природа напомнила простую вещь: это не мой мир. Я тут не хозяин, а прячущийся человек. И если уж сюда сунулась лодка, значит, места не такие уж недоступные, как мне хотелось думать.
Я посидел ещё немного, вслушиваясь. Тихо. Только кузнечики стрекочут да где-то утка коротко крякнула. Я посмотрел на кружку с ягодой. На дне лежало немного ежевики — жалко, смешно.
— Ну что, добытчик, — сказал я сам себе. — Сходил за витаминами. Заодно получил бесплатный урок на тему «не расслабляй булки».
После этого я уже не стал долго лазить по кустам. Быстро добрал, что было под рукой, и вернулся к лодке. Грёб обратно осторожно, почти не шумя, время от времени замирал и слушал. Каждый звук теперь казался подозрительным. Где-то треснул камыш — я сразу вскинул голову. Рыба плюхнула в воде — рука сама потянулась к ножу, будто я собрался с сомом в рукопашную.
Когда добрался до своего островка, первым делом не ягоды выгрузил, а обошёл всё вокруг и внимательно осмотрелся. Лодка спрятана хорошо. Навес издалека не виден. Палатка под ивами теряется в тени. Костровище прикрыто. Но всё равно теперь этого казалось мало.
До вечера я только и делал, что усиливал маскировку. Подтянул лодку ещё глубже в камыш. Добавил сверху сухой травы и веток. Сеть переставил чуть дальше, туда, где её труднее заметить даже с воды. У навеса подкинул свежих ветвей, чтобы размыть прямые линии. Даже тропки свои по острову замаскировал — прошёлся срезанным пучком травы, заметая примятые места, и сам над собой усмехнулся:
— Всё, Серый. Ещё день-два — и будешь не человек, а партизан в окружении.
Но смешно было только наполовину. Вечером, когда я сидел под навесом и жевал уху с горстью кислой ежевики, настроение уже было не такое спокойное, как раньше. Я всё время прислушивался. Вода плеснула — я голову поднял. Птица из камыша вылетела — опять насторожился. Ночь подкралась тихо, как обычно, только теперь эта тишина уже не успокаивала, а будто скрывала что-то.
Перед сном я долго сидел у потухающих углей и думал. Уходить дальше? Возможно. Но дальше — это опять день, а то и два мотаться по незнакомым протокам, искать новое место, тащить туда всё хозяйство, рисковать попасть в худшие условия. Оставаться — тоже риск. Рыбаки могли быть случайными. А могли и запомнить этот рукав.
В конце концов я решил так: пока не дёргаться. Понаблюдать пару дней. Если снова услышу моторы или увижу людей поблизости — снимусь ночью и уйду глубже. А пока жить тише воды, ниже камыша.
— Спокойная жизнь, говоришь… — пробормотал я, залезая в палатку. — Ну-ну. Видать, рано я себя хозяином острова назначил. Пока что ты, Серёга, не хозяин. Ты тут временно скрывающийся элемент.
Я улёгся, натянул на себя спальник и ещё долго не мог уснуть. Сквозь брезент палатки слышно было, как где-то далеко в разливах кричит птица, шуршит ветер в листьях и тихо плещется вода у берега. Всё было по-прежнему. Но после дневного мотора эта тишина уже казалась другой. Более хрупкой.
И я впервые за неделю снова поймал себя на мысли, что прятаться — это не только жить без людей. Это ещё и всё время помнить, что люди где-то есть. Даже если их не видно.
Глава 10
На следующий день ничего не случилось. И через день тоже. Я даже начал понемногу злиться на самого себя. Накрутил, мол, нервы, устроил тут военное положение на отдельно взятом острове, а по факту — проплыли мужики просто по своим делам, нахрен я им не нужен. Такое тоже бывает. У людей своя жизнь, им не до того, чтобы по камышам чужих беглецов высматривать.
К вечеру второго дня я уже почти успокоился. Проверил сеть, почистил двух карасей, поставил котелок, даже позволил себе роскошь — сидел под навесом и не дёргался на каждый шорох. Солнце давно ушло за камышовые стены, над водой потянуло сыростью, в небе проступили первые звёзды. Всё было тихо. Обычный островной вечер.