Годы и минуты: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Да, — сказал я, — получается картина...

— Давай лучше в шашки играть, — проговорил Вася и подставил мне проходную в дамки.

— Не в поддавки играешь! — строго остановил его я. — Возьми ход назад.

Шашками я очень увлекался. Мы организовали в театре турниры. Я играл довольно хорошо. Дружба моя с Тарасовым становилась все крепче. Он был культурный парень, учился прежде в гимназии. Он сумел заинтересовать меня книгами.

— Как можно сейчас быть неграмотным! Давай помогу, — сказал он как-то и стал терпеливо заниматься со мной.

Я быстро одолел с его помощью грамоту, стал легко читать газеты. Он прошел со мной четыре действия арифметики, проценты, дроби. Мы выписали заочные курсы математики и физики при Ломоносовском институте. Я увидел, что всё в мире — и вещи и явления — имеет свои числовые или письменные обозначения. Я стал жадно читать и яростно учиться.

В деревне меня прежде пугали, что от чтения могут глаза испортиться, а теперь мне казалось, что я, наоборот, стал дальше видеть и над головой у меня как будто стало выше: ведь я уже знал, что такое звезды, как далеко до них.

Однажды мы сидели после занятий за шашечной доской.

— Твой ход, — сказал я Васе.

Он задумался, потом оторвался от доски, поглядел мне прямо в глаза и сказал:

— Слушай, Ваня, я давно думал... Мы должны с тобой вместе один ход сделать — в комсомол.

Во время своих мытарств я потерял всякую связь с комсомолом. Восстановить мою принадлежность к деревенской комсомольской ячейке было трудно, и я решил начинать дело снова.

Вместе с Васей Тарасовым пошли мы в ячейку, в уисполком. Нас приняли.

Работал я с жаром, и скоро меня избрали секретарем ячейки. Особенно мне нравилась работа в «легкой кавалерии». Мы устраивали молниеносные «облавы на бюрократов». Всем нутром, и сердцем и мозгом, я не терпел и не терплю бюрократов. В них с особой ясностью проступало то, с чем не мог я примириться еще в невеселом моем детстве: тупая косность, холодное упрямство, неумение и нежелание упростить, убыстрить работу, косная лень ума, который не хочет задуматься над существом дела. Там, в старой деревенской беспросветной страде, это еще можно было понять и простить. Кому была охота вкладывать свою душу в чужой карман? А здесь, в советских учреждениях, меня прямо-таки бесили эти рыбьи холодные глаза, которыми какой-нибудь ответственный делопут взирал на посетителя, рабочего человека.

Этой работой я так увлекся, что забросил учебу. Выступая горячо на собраниях за культуру, я в то же время иногда не мог прочесть чье-нибудь заявление о приеме в комсомол и должен был передавать бумагу техническому секретарю.

В Орехове я женился. С женой своей я познакомился в Дровосеках. Мы очень понравились друг другу и сразу зарегистрировались, а потом я ее не видел пять дней и не знал даже, где ее найти. Она жила на другом конце деревни, адреса я не знал, а ходить по селу и спрашивать, где моя жена, было совестно.

Моя Евдокия Ерофеевна, простая и скромная женщина, стала мне верной подругой. В трудные годы, когда мне пришлось перебиваться и бо́льшую часть времени отдавать ученью, она уверенной и хозяйской рукой вела нашу семью.

Летом, когда театр закрывался, меня переводили в парк контролером. Я проверял билеты у входа, ловил мальчишек — зайцев. В парке играла музыка. Мимо меня сновали нарядные парочки, а я стоял у входных ворот, думал о фабрике, о механиках, о людях, которые прочитали все книги и знают все машины.

ГЛАВА X

ДОЛИНА СЛЕЗ

Друзья мои и товарищи знали, что я недоволен своей работой. Но, вместо того чтобы отправить меня на производство, бюро ячейки комсомола неожиданно послало меня работать в приемный пункт беспризорных ребят в качестве воспитателя.

Я ужаснулся... Я отнекивался и сопротивлялся. Я объяснял, что неудобно посылать воспитателем человека, который сам-то не шибко грамотен. Меня все-таки уломали.

Приемный пункт для беспризорных помещался на краю города, возле оврага. Сзади был вокзал, а напротив — кладбище. Соседство для педагогического учреждения не слишком подходящее. На вокзале вечно шатались подозрительные люди, на кладбище скрывались бандиты. Беспризорники наши то и дело убегали от нас к своим бывшим друзьям, которые сновали вокруг дома.

Тогда была в моде педология, и мне объяснили, как я должен изучать детей. Я обязан был составлять характеристику каждого воспитанника. Беспризорника после трехмесячного изучения, если только он не удирал за это время, отправляли или в колонию, или в детский дом. Педологи уверяли, что лучшим способом распознавания ребенка служит рисование. Надо дать беспризорнику карандаш и бумагу, и пусть он рисует. Если он нарисует дом, то он обязательно будет жить в доме. Значит, его можно направить в хороший детский дом и он будет там жить и не убежит. Если он нарисует скотину, лошадей или коров, то его надо прямо отправить в колонию, где есть сельское хозяйство. Если дитя нарисует собачку, то это дитя должно воспитываться непременно в колонии, где есть собаки. Если мальчик будет рисовать луга, моря, поля, леса, то, значит, он в доме жить не будет...

Педологи перечислили чуть ли не все темы рисунков. Они не предусмотрели только, что значит, если приведенный с улицы паренек совсем ничего не хочет рисовать и скручивает выданную ему бумагу на цыгарку или в лучшем случае намалюет такие виды, что лучше их уж не разгадывать...

В течение трех месяцев развозил я ребят по колониям. Возили мы по двенадцати человек. Однажды произошел такой случай. Нужно было отправлять солидную партию. Ребята были здоровые, лет по семнадцати. Никто из воспитателей не хотел с ними ехать. Парни стали безобразничать, ругаться, грозить руководителям. Заведующий, человек неуравновешенный, выхватил из кармана наган и закричал:

— Паразиты, я вас всех!..

— Ладно, — сказал я, — давай поеду.

— Сколько тебе надо милиции? — спросил заведующий.

Везти ребят надо было в Подсолнечное, в Тарасовку и в колонию «Трудовой путь». Сперва я должен был заехать в Москву, в сектор охраны детства МОНО.

От милиции я отказался.