— А ты кто? — спросил я, желая узнать, как она определяет себя.
— Я шесть, — ответила она так, будто это должно было мне что-то сказать.
Я приподнял бровь, предлагая продолжить. Ада сдула прядь волос с лица, задумчиво глядя в сторону.
— Шестёрки — лоялисты, движимые потребностью в безопасности и стабильности. Мы не любим быть одни и нуждаемся в поддержке. А ещё мы жуткие тревожники, и это часто нас сдерживает.
— Ты лояльная?
Она кивнула.
— Как только я к кому-то привязываюсь, я полностью отдаюсь этим отношениям, даже когда появляются тревожные звоночки. Поэтому во всех моих отношениях расставались со мной, а не я.
Если это правда, то её бывшие партнёры, на мой взгляд, были полными идиотами. Ада нахмурилась, словно пожалела, что сказала это, и отпила ещё вина. Я долил ей бокал, наслаждаясь её откровенностью. Мне не хотелось, чтобы она закрывалась.
— Хм, возможно, во мне тоже есть что-то от шестёрки.
Она с интересом наклонила голову.
— Почему?
— Сейчас уже не так, но в молодости со мной несколько раз расставались, тогда как я всегда был тем партнёром, который готов был тонуть вместе с кораблём. Я ненавидел мысль о том, чтобы остаться одному. Наверное, унаследовал это от мамы. Мне понадобились годы, чтобы научиться быть одному и понять, что уверенность и независимость дают свободу. Потом долгое время я убеждал себя, что мне никто не нужен, но одиночество всё равно подтачивало изнутри — было чувство, что чего-то не хватает. Возможно, тоска по человеку, который дополнил бы жизнь, которую я для себя построил.
— Правда? Совсем не похоже. Ты кажешься человеком, который, если что-то не работает, просто ставит логичную точку.
— Сейчас да. Но в молодости я был другим.
— Сколько раз с тобой расставались?
Я сжал губы.
— Три. Последний раз был самым жестоким.
Не спрашивая разрешения, Ада сняла обувь и устроилась поудобнее. Я был не против. Какая-то часть меня наслаждалась тем, как она расслабляется в моём пространстве. С ней квартира будто становилась теплее.
— Почему?
Я бросил на неё усталый взгляд и решил ответить откровенностью на откровенность.
— Потому что это произошло, когда я стоял у алтаря и собирался жениться.
Её глаза широко распахнулись. Если бы в тот момент у неё во рту было вино, она наверняка бы его выплюнула.
— Что?! Ладно, ты обязан рассказать подробнее.
Я мысленно вернулся к той более молодой версии себя. От былого унижения осталась лишь тонкая тень, тогда оно поглощало меня целиком, а теперь стало лишь призраком воспоминания.
— Мы с Дарси начали встречаться, когда мне было двадцать пять, а ей двадцать три. Через несколько лет я сделал ей предложение. Чего я не знал, так это того, что параллельно она уже довольно давно крутила роман с нашим соседом с той же улицы.
— Боже мой, Джонатан, это ужасно, — сказала Ада и коснулась моего предплечья; тепло её ладони было приятным.
Я пожал плечами.
— Я не полностью виню её в измене. Я был трудоголиком, куда большим, чем сейчас. Я строил бизнес, и это отнимало всё моё внимание. Она чувствовала себя брошенной и начала искать это внимание на стороне.
— Мне так жаль, — сказала Ада, и её карие глаза были печальными, словно тёмные блестящие омуты. — Но она бросила тебя прямо у алтаря? Это отвратительно. Почему она просто не могла… не знаю, сказать тебе наедине, прежде чем доводить всё до того момента, когда ты уже стоял в часовне?
— А вот тут вмешалась месть. Она злилась на меня за то, что я не ценил её так, как, по её мнению, должен был. Я задел её тщеславие и гордость, она решила отомстить, и месть удалась. Я был публично унижен перед друзьями и семьёй.