— Мэгги, я сказал может быть. Если будешь давить, я порву визитку и выкину, — она моргнула, обиженная. Я вздохнул: — Прости. Я подумаю. Но сейчас мне нужно на встречу.
Она ушла. А я почувствовал себя куском дерьма. Мэгги не заслужила такого.
Я попросил Терезу подготовить дорогой чай, чтобы сгладить мою грубость.
Я ненавидел это состояние. Словно выбит из колеи.
Неделя прошла почти одинаково: работа, дом, проверка Ады. Она всегда открывала дверь в мягкой домашней одежде. Иногда с распущенными густыми тёмными волосами, иногда с хвостом или косой. И у меня появлялось странное желание распустить её волосы самому.
Разговаривали мало: короткие «привет» и «всё хорошо». Почему меня так тянуло спросить, как прошёл её день? И почему мне хотелось, чтобы она спросила о моём?
Она так и не появилась, а когда наступила суббота, я постарался держаться подальше, зная, что она придёт убираться в квартире. Меня очень напрягала эта ситуация, хотя именно я её и предложил. Мне не хотелось, чтобы она убиралась у меня дома, но я подозревал, что она не согласится жить по соседству, если будет чувствовать себя объектом благотворительности. Ей нужно было знать, что она отрабатывает своё проживание.
Поэтому я снова повёл Лиссу на ужин; только в этот раз, когда я попытался завершить вечер целомудренно, она выглядела расстроенной.
— Если ты ничего не чувствуешь, можешь честно сказать, Джонатан. Я не обижусь.
— Прости?
Она издала раздражённый смешок.
— У нас уже четвёртое свидание, а ты даже не поцеловал меня в щёку. Ну же, я вижу, что я тебе не нравлюсь.
И вновь я почувствовал себя куском дерьма. Я использовал её как отвлечение от своего горя, и это было несправедливо по отношению к ней.
— Прости. Клянусь, дело не в тебе. Просто у меня сейчас сложный период, и, вероятно, это не лучшее время, чтобы мне с кем-то встречаться.
— Всё нормально. Я понимаю, — сказала она удивительно спокойно, обняв меня. — Надеюсь, что бы там ни происходило, всё скоро уладится.
Я вернулся в квартиру вскоре после одиннадцати. Она была пустой и до блеска убранной. А что это за запах?
Следуя за призраком памяти, я прошёл на кухню, где на плите стояла красная кастрюля. Сверху лежала записка, написанная неровным, торопливым почерком. В почерке Ады было что-то дикое, что-то, что притягивало.
Джонатан,
Я приготовила слишком много спагетти (всё ещё не привыкла готовить только на одного). В общем, подумала тебе может понравиться.
Ада.
Я поднял крышку, и аромат чеснока, томатов, базилика и оливкового масла ударил мне в нос. Это были не просто спагетти. Это был мамин рецепт. Я узнал его по тонкому уксусному оттенку соуса. Это не типичный ингредиент итальянской кухни, но мама любила добавлять его, говорила, что так блюдо становится бодрее.
Почти автоматически я выдвинул ящик, взял вилку, накрутил спагетти и сунул в рот.
На вкус точь-в-точь мамины спагетти, которые она готовила бесчисленное количество раз, когда я был ребёнком. Волна эмоций накрыла меня. Я уронил вилку, закрыл кастрюлю и… заплакал. Впервые с тех пор, как узнал о её смерти.
Я не мог… не мог это есть. Не мог даже нюхать это. Нужно было избавиться от блюда.
Захлёбываясь болью, я взял кастрюлю и шагнул из квартиры через коридор. Грубым стуком ударил в дверь Ады. Она открыла, явно спросонья.
— Джонатан?
Я сунул кастрюлю ей в руки.
— Никогда больше не оставляй еду у меня в квартире, — процедил я и развернулся, вернувшись домой, оставив её стоять в дверях, растерянную и ошеломлённую.
10. Ада
Я стояла с кастрюлей спагетти в руках, пока Джонатан не захлопнул дверь мне прямо перед лицом, так громко, что в ушах звенело. Но дело было не в резкости. Меня поразило другое: по его щекам текли две одинокие слезы.