Ж–2–20–32: читать начало книги онлайн

Дверь в тот мир наглухо заколочена, и пытаться приоткрыть ее невозможно и нелепо.

Любое сомнение решается в пользу сомнения.

Это – правило, которому следовал всю сознательную жизнь. С браками сомнений не было. Как озарение. Пришел, увидел и… далее по тексту. И был счастлив. Ни секунды не жалел и не жалею.

С профессией «нарыв» созревал дольше. Пятнадцать лет, если считать со дня моего появления на свет Божий. Однако сомнений по поводу музыкального будущего (весьма сомнительного во всех отношениях и рискованного) не было, сомнения были по поводу того будущего, которое, любя, навязывала мне моя семья. Эти сомнения я решил в пользу сомнений. В пятнадцать лет. Моментально и бесповоротно.

С эмиграцией решение вызревало 53 года. И здесь сомнений не было. Была надежда. Вдруг случится чудо, и это мертворожденная, преступная, бесчеловечная и тупая система рухнет. И рухнула. Развалилась, как карточный домик, империя под названием СССР. И надежда ожила. Как только стало ясно – «подумаешь, бином Ньютона», – что народ, менталитет нации востребует опять «хозяина» с палкой в руках «всесильных» органов», устремится к «порядку» (являющемуся на самом деле бандитским беспределом) вместо свободы и радостно воспримет это déjà vu в убогом, ущербном и пародийном исполнении, – как только всё стало на свои места, – без сомнений и колебаний: надо делать ноги. Там – беспросветно!

Мокшанский полк на сопках Манчжурии полег весь. Целиком. Уцелело несколько человек, в том числе Илья Шатров, автор Вальса. Кто об этом помнит, кого это волнует? Что для России какой-то загубленный полк! Армия? Фронт? Сотни детей, запертых в школе? Подводники? – Детали! Главное – свой неповторимый суверенный путь. И царственная непоколебимая стать. Русские (нерусские) бабы ещё нарожают.

Моя двоюродная сестра Тамара рассказала на днях. Она исповедовалась у отца Виктора в Богоявленском соборе (Рослиндейл).

Я тоже ранее, до объединения церквей, окормлялся в этом храме. Исповедовал меня один из старейших клириков РПЦЗ протоиерей отец Роман (Лукьянов). Мир праху его. Я тогда не знал, что он был одним из инициаторов объединения церквей. После же этих горестных событий – ухода в мир иной отца Романа и попадания Русской Православной Церкви Зарубежья в зависимость от церковного департамента нынешнего российского режима – я, как и многие прихожане из русской эмиграции, покинули сей гостеприимный храм. Посему отца Виктора (в миру Виктор Болдевскуль) знаю плохо. Но он все же американец, да и РПЦЗ является самоуправляемой церковью и, надеюсь, частично сохранила независимость и, стало быть, верность Учению. Так что к его ответу следует прислушаться.

Тамара, исповедуясь, сказала, что, будучи в гостях у детей в Дании, вынуждена была нарушить пост. (Речь шла о Великом Посте.) Ее сын и жена сына люди достойнейшие, но не религиозные и к тому же очень занятые. Поэтому диктовать меню она не осмелилась. Пришлось есть скоромное. На это признание о. Виктор ответил: «Это грех простительный. Вы поступили правильно, что не принуждали Ваших детей подчиняться Вашим установлениям. Главное – не пробуждать неприязнь к Православию’.» Мудрые слова.

Если бы донести их до ушей и сознания высших иерархов Московского Патриархата.

Был у Коржавина. Люба ещё в госпитале. Читал ему главку из «Самоубийц» Ст. Рассадина. Книга вся исчерчена заметками, вопросительными знаками, NB. Сегодня читал в связи с давешним разговором о «поэтах-шестидесятниках». Сошлись, что это не поэзия, не столько поэзия, – эстрада. О Евтушенко говорил, скорее, с приязнью. «Он добр и отзывчив». Читал отрывок об Андрее Вознесенском:«…тип ледяного, расчетливого, удачливого циника» (Ст. Рассадин). «Мы со Стасиком – друзья. Думаем одинаково» – это он повторил не раз. Когда я читал главу про Вознесенского, Коржавин морщился, но не возражал. Не возражал, но морщился.

Пятнадцать лет – конец детства. У кого как: у кого детство закончилось в шестнадцать, у кого – в десять, у кого до сих пор играет. У меня – в пятнадцать. И в пятнадцать все началось. Все – впервые. Впервые в пятнадцать познал Галю. Потом Галь было много, но впервые – в пятнадцать. В пятнадцать впервые на троих – с Гариком и Гулькой – выпили бутыль «777» или вермута за 1 руб. 97 коп. Оказалось эффективней, чем сливать из рюмок у дяди Шуры. В пятнадцать впервые обозначил свое профессиональное будущее – после прогулки по ночному Ленинграду с Микой Сулханянцем, земля ему пухом. Родители посмеялись: «Ложись спать, музыкант». Но получилось по-моему, как ни прессовала меня моя большая и любимая семья. В пятнадцать впервые…

В пятнадцать – в марте 1958 – года впервые поехали на «Комсомолку». Впервые я в Москве, впервые ленинградский «Спартак» попал в финал неофициального первенства СССР по плаванию среди юношей. Впервые плывем в пятидесятиметровом бассейне. В Ленинграде тогда работал только один 25-метровый бассейн на Разночинной.

Москву запомнил плохо, хотя два раза нас возили на автобусные экскурсии. Красная площадь показалась кривой и горбатой. Конечно, после Дворцовой! Запомнился и примагнитил лишь Арбат. Тогда он не был испоганен. Ю. Лужков в 58-м году начинал служить в Московском НИИ пластмасс, будущий «несменяемый» не пошел в первый класс, так что они ещё не планировали приступить к уничтожению Москвы. Слава Богу, удалось увидеть и почувствовать аромат и Арбата, и русской Москвы (в 60-х неоднократно приезжал в столицу, уже появился Калининский проспект, но московский дух ещё витал над многими уголками чудного города). Та Москва тоже была Родиной. И её уже нет. Ни Москвы, ни Родины.

Поселили нас в какой-то гостинице на ВДНХ. Все мальчики – в одной комнате. Было весело, солнечно.

Как-то стоим в вестибюле, ждем автобус. Конец марта, снег чернеет, солнце начинает согревать лицо. Хочется на улицу, но выходить из гостиницы не велено. Стоим. И вдруг появился… Не передать словами! Высокий, в длинном двубортном расстегнутом иностранном пальто песочного цвета. Бесконечный вишневый шарф небрежно обмотан вокруг шеи, концы его спускаются чуть ли не до пола. Густые волосы зачесаны назад, как у Тарзана. В руках у него огромная толстая открытая коробка шоколадных конфет. Какой-то известный пловец. Чемпион! Не из юношеской команды, а настоящий – взрослый. Он подошел к тренерам. Они подобострастно засуетились. Инопланетянин широко улыбался и что-то снисходительно говорил. Потом подошел ближе к нам и, также покровительственно и добродушно улыбаясь, протянул в нашу сторону открытую коробку конфет. Никто не шевельнулся. Мы – мальчишки, в своих шарфиках типа половичков, еле сходившихся на груди, отечественных клеенчатых курточках с вечно ломающимися молниями, с авоськами, скупо заполненными резиновыми тапочками, плавками, матерчатыми шапочками и вафельными полотенчиками – стояли и восторженно, зачарованно смотрели. Двинуться к коробке не было ни сил, ни желания, хотя таких конфет мы тогда живьем не видели. Нас насыщало само зрелище. Наконец, из нашей команды вышла Юдина – из самой старшей группы. Тренеры говорили, что Юдина себя вызывающе ведет. Не знаю. Но здесь она одна решилась. Натянуто улыбаясь и показывая всем своим видом, что ей не привыкать к подобному общению с чемпионами, она подошла к песочному пальто и небрежно взяла конфету. Он что-то говорил, она громко смеялась, так, чтобы все слышали и видели, что она запросто смеется с чемпионом. А мы стояли и смотрели. Он опять протянул коробку в нашу сторону. Потом он махнул нам рукой, пожал руки тренерам и ушел. Юдина стояла с неразвернутой конфетой и смотрела ему вслед. Мы тоже. Пальто песочного цвета, нескончаемый вишневый шарф, улыбка, коробка… «Стиляга», – сказал кто-то сзади. Я подумал: «Наверное, это свободный человек». А может, я так не подумал. Это сейчас в голову пришло. Но человека из другого – свободного мира запомнил навсегда.

Если бы даже двадцать лет назад сказал вслух: «Я забыл дома свой телефон», – меня сочли бы сумасшедшим. А лет пятьдесят назад? Пятьдесят лет, что это? Ничего, миг. Между катанием на санках с горки в Царском Селе дяди Шуры вместе с царевичем Алексеем и моим совершеннолетием с чудными подарками от того же моего дядюшки одного поколения не прошло.

Разве мыслимо в нормальной стране, чтобы «некий Президент» этой страны сказал вслух: «Мы все ему завидуем… Мощный мужик. 10 женщин изнасиловал!». Сказать, наверное, и может, но вот усидит ли в своем кресле?! – В нормальной – никогда! Мощный мужик – Моше Кацав, бывший президент Израиля, отбывает срок в тюрьме. Интересно, этот «некий Президент» до сих пор завидует насильнику?

Нечто подобное можно было представить во времена детства моего папы? Да что папы – во времена моего детства?!..

Поколения не прошло…

Родина – это ещё и запахи. Вернее, ароматы. Нигде нет такого пленительного сырого и свежего аромата, как в лесах на Карельском перешейке в конце мая – начале июня. Чуть зацветает черника, влажные листики брусничных кустиков росой поблескивают под ногами, молоденькая поросль берез, лип, осин переливается фисташкой и бирюзой, юные ели наряжаются в шартрез новых побегов, и все это благоухает, ликует, пьянит.

Я в армии. Ночь. Конец июня. Уснуть не получается. В спальном помещении казармы навис смог испарений и запахов натруженных пропотевших юных тел, промокших портянок, изношенной кирзы, естественных отходов жизнедеятельности огрубевших на «шрапнели» желудков. Шинелку на плечи и шмыг на улицу. Там, как удар по носу – незабываемый ошеломляющий букет ароматов свежескошенной травы, отцветающей сирени, мяты, доносящихся из-за забора запахов просмоленных трамвайных шпал, остывающего асфальта, теплого хлеба, развозимого в хлебных фургонах… (Тогда – в середине 60-х в хлебных фургонах уже развозили под утро не столько заключенных, сколько хлеб.) Малиновка заливается, бесперебойно стрекочут кузнечики, чуть встревоженно шуршит листа кленов, вдалеке – Робертино Лоретти: «Jamaica, Jamaica…»

Середина июля. Крутой отвес песчаного развала. Густой настой аромата распаренного вереска, густого серовато-фиолетового мха, стекающей по взметнувшимся сосновым стволам прозрачной смолы, прокаленного солнцем белесого песка. Небо синее. Тяжелые добродушные шмели степенно, не торопясь, обрабатывают настежь распахнутые цветы дикого шиповника.

Осень. Прелый лист пахнет грустно и сладостно. Кучки уже собранных собратьев робко дымятся. Из труб устремляются ввысь первые редкие прозрачно-сероватые струйки. Соседи раскидывают на зиму по грядкам конский навоз. Чуть дохнуло сладковатым запахом перегоняемого самогона. – Чудо!

Где и когда повстречается оно ещё? – Нигде и никогда.

Один раз в Провансе я почувствовал себя «дома». Когда вошел в конюшню. Запахи конских яблок, конского пота, влажной соломы, старого провяленного дерева, теплые мягкие губы серого коня, бережно снимающие с моей ладони куски сахара, довольное фырчание… Даже голова от счастья закружилась. Все те дни только и ждал момента, когда смогу пойти к моим друзьям, в мой мир.

Почему меня не замели, не понимаю. Как уже понятно, алкоголь прижился в моем организме где-то с 1959 года. А когда стал студентом Консерватории в 1961-м, – полилось рекой. Приняв дозу, первым делом начинал ощупывать коленки и прочие достопримечательности особей противоположного пола. Но через несколько лет понял, что все в жизни повторяется: и коленки, и до стопримечательности, и все детали неизбежного действа, и утро последующего дня, когда надо было на больную голову решать, идти ли на назначенное накануне свидание или не идти. Не идти неудобно: дама будет ждать, мерзнуть. Идти… Зачем, что мне с ней делать… Что делать, тогда было понятно, но где?! Правда, один раз шел с удовольствием, но девушка не пришла. Проехала на автобусе, убедилась, что я на месте, коченею у «Титана» и… поехала дальше.

Поэтому со временем, принимая все возрастающую порцию, начинал вести политические беседы. Язык плохо слушался, поэтому краткое содержание мучительных размышлений сводилось к следующей репризе: если убить одного коммуниста или, лучше, чекиста, то, значит, жизнь прожита не зря. Молол это в любой компании, а компаний тогда было много.

Почему не замели? Может, потому, что никто не настучал. Но это маловероятно, у нас в России настучать, что пописать. Скорее всего, ТАМ были умнее нынешних: чего с идиотом связываться…

Патриарху Всея Руси дали «Серебряную галошу». Напрасно. Не надо было этого делать. Патриарх – это не только предстоятель Русской Православной церкви. Это мечта об истинном наместнике Господа на земле, об идеале, к которому стремится православный человек. Патриархом был святитель Иов. Патриархом был святой Тихон. Негоже унижать Патриарха. Даже если это и г-н Гундяев.