Ж–2–20–32: читать начало книги онлайн

«Золотая лира»

«Золотая лира» – это тяжелая толстая книга в шикарном, но белесом от времени переплете с потускневшим золотым тиснением, плотными пожелтевшими страницами и чудными рисунками перед каждым заглавием. Взлохмаченный суровый мужчина с гусиным пером в руке и пристальным пытливым взглядом, улыбчивый человек в парике с летающими над головой девочками с крылышками… Больше всего мне нравился рисунок, на котором солдаты с длинными винтовками залегли в окопах, а вдали – горы. Позже по слогам прочитал: «Мокшанскш полкъ на сопках Манчжурии, музыка И. Шатрова, Вальс».

Букв в «Золотой лире», кроме заголовков, не было. Были закорючки, точки, птички, которые взрослые называли нотами. Разглядывать вблизи эти козявки было неинтересно. Однако, если смотреть издалека, то причудливые линии раскрывали свои тайны: начинали проявляться фантастические рисунки, страшные лица, волшебные письмена… Я обожал разглядывать различные страницы этой чудной книги.

Однако истинное колдовство происходило перед сном, когда папа раскрывал «Золотую лиру» и садился за рояль. Когда взрослые читали мне книги, понимал: в книге слова, которые складываются в сказку. Что можно было увидеть в «Золотой лире»? И как все эти закорючки превращаются под папиными руками в совершенно изумительные звуки? Я засыпал с восторгом и преклонением: папа всё может!

Взлохмаченный мужчина добрел, улыбчивый человек в парике оказывался очень несчастным, и становилось ясно, что солдатики в фуражках и скатанных шинелях все погибнут… И все грустно на этом свете и прекрасно.

Если бы папа знал, к чему приведут это колдовство, эти никогда не уходящие из памяти вечера в полумраке, прорезаемом огненными змейками в изгибах старенького расстроенного рояля, и эта толстая тяжелая выцветшая «Золотая лира»…

В эмиграции есть своя элита и плебс. Плебс маркируется не общественным положением, местом или наличием работы, интеллектуальным или материальным уровнем, качеством потребностей или уровнем их удовлетворения.

Плебс моментально распознается по отношению к покинутой Родине. Если звучит смачный плевок в сторону «этой проклятой страны», «преступного режима» (вне зависимости от того, о каком режиме идет речь), «быдла, которое все это терпит», если говорящего переполняет радость, что он удачно и вовремя «сделал ноги», – и к доктору не ходи.

99 процентов эмигрантского плебса – активные функционеры того самого преступного коммунистического режима, который они поносят, брызгая слюной. Или его последыша – режима нынешнего. С не меньшим энтузиазмом лет 10–30 тому назад они обливали грязью эмигрирующих коллег или родственников, клеймили фашиствующий Запад и превозносили процветающую Родину, охраняемую бдительными органами. Есть даже те, для кого Путин совсем недавно был «избавителем» Отечества от «кривизны». Зато ныне – Обама послан Богом спасти Америку.

С определенного возраста стал опасаться неприступных женщин. А вдруг в самый неподходящий момент окажутся приступными…

Приснился сюжет.

Он влюблен в нее. Она старше его на класс. Заговорить с ней он не рискнул. Решил написать письмо. После уроков тайком выследил ее. Записал номер дома и квартиры. И послал ей первое письмо. Следом второе. Затем третье. Так писал ей целый год. Она закончила десятый класс и исчезла из его жизни. Ответов он не получал.

Она приметила его раньше, чем он ее. Хотя он был младше ее на класс. В их 10-м «А» замечать младшеклассников было не принято. Но учительница по литературе говорила, что в 9-м «В» есть один мальчик, похожий на Лермонтова. Пишет очень необычные сочинения, но с ошибками. Она присмотрелась. Действительно, похож на Лермонтова. Ей очень хотелось, чтобы Он к ней подошел и заговорил. Он не подошел. Потом она закончила школу и о нем забыла.

Писем она не получала, так как он перепутал улицу. Вместо 9-й Советской он посылал на 8-ю. Тот же дом и та же квартира, но улица соседняя, параллельная. По этому адресу, но на 8-й Советской жил мальчик, который получил первое письмо, вскрыл конверт, увидел обращение к девочке и хотел было выбросить. Но письмо взяла в руки мама. Он прочитала, задумалась и сказала: «Счастлива та девочка, которой пишут такие письма. Сохрани!». Он сохранил. Первое, затем второе. Потом все письма.

Мама умерла. А мальчик стал взрослым и уехал в другую страну. До этого он стал писателем. Довольно известным. Даже лауреатом. В этой новой своей стране он написал ещё одну книгу, лучшую, хотя очень неровную. Роман в письмах. В его основу он положил те самые письма неизвестного мальчика, которые у него сохранились. Ответы на эти письма он придумал, но представить себя девочкой, которой эти письма были адресованы, не смог.

Она прочитала новый бестселлер модного писателя. Роман ей понравился. Мальчика, похожего на Лермонтова, она, конечно, не вспомнила. Она лишь позавидовала. «Счастлива та женщина, которой пишут такие письма». Она была стройна, красива, благополучна, но не счастлива. И никогда ничего подобного не получала. Ей было 45 лет, двоих мужей она благополучно выгнала, так как один был мозгляк, а второй пил. Детей не было, счастья не было, писем тоже не было, а за окном постоянно моросило.

Трогательная приснилась история.

Что интересно: когда показывают Сталина, то внимательно всматриваешься в его лицо, повадки, вслушиваешься, как он говорил. Душегуб был величайший. Непредсказуемый, безжалостный, темный и лелеемый. Всеми. Даже врагами. Хитрый средневековый восточный кровавый деспот. Тупой и неэффективный. Никто и никогда не подрубал корни дальнейшего развития страны, не перечеркивал перспективу ее дальнейшего существования, как он. Никто и никогда не загубил столько безвинных своих соотечественников, как он – верный друг физкультурников. Нонсенс мировой истории. Врагов, инородцев, иноверцев, инакомыслящих, мыслящих, других губили от Нерона до Гитлера, не перечесть. Своих безвинных и безропотно покорных – только Коба. В.Е. Шамбаров в «Белогвардейщине» указывает, что население страны в мирное время при Сталине убывало в год в среднем на один миллион человек. Но всё равно всматриваешься.

Когда же показывают Путина, то инстинктивно хочется отвернуться. Будто это что-то очень уж неприличное или такое, отчего могут быть позывы. Крови же на Путине и преступлений в разы меньше. Но… не заставить себя взглянуть или прислушаться.

Маша, когда была маленькая, не могла по телеку смотреть на рептилий. Отворачивалась.

«Кузнецовым – 1 звонок.

Яблонским – 2 звонка.

Балашовым – 3 звонка.

Киселевым – 4 звонка».

После первого звонка мог быть второй. Я замирал и прислушивался. Два звонка – значит, гости. Гостей я любил. Я никогда не ходил в ясли или в садик. Я был с мамой весь день. Счастливое время! Однако гости разнообразили нашу жизнь. Приходили мамины старшие сестры выяснять свои мелкие житейские недоразумения или ссоры. Приходил старший брат, жалуясь на свои невзгоды и прося совета. Мне было интересно все это слушать и ощущать себя причастным к взрослым проблемам. Часто приезжала из Репино Мария Фирсовна брать задаток за дачу на следующий год (где-то к январю мы выплачивали за все будущее лето – 1200 рублей, потом М.Ф. приезжала брать в долг). Она сидела долго, пила чай и говорила без умолку часами, и мама побаивалась ее приходов – «считай, день пропал!». А мне было развлечение.

Но лучше всего 2 звонка звучали в день моего рождения. Тогда я очень любил этот праздник. Приходила Томочка, она была симпатичная и веселая. Коля Яблонский – сын дяди 11Туры – ее подначивал. Он всех подначивал, вышучивал, себя в первую очередь. Чувство юмора у него было так же органично, как, скажем, чувство голода у остальных людей. Светлый был человек. Я очень любил наблюдать за ними и их самих. Приходили родственники, иногда – одноклассники. Помню на дне рождения Петю Меркурьева. Кажется, был и Саша Рогожин – «Птичка-секретарь», которого я тоже нашел после «Снов». Личность многогранная и благородная, один из последних могикан ушедшей эпохи незабвенной 203-й школы. Дай Бог ему здоровья. Но главным событием был приход моих любимых дяди Исаака с тетей Диной и дяди Шуры с тетей Марой. Их подарки превосходили самые фантастичные мечтания. Один велосипед «Орленок» чего стоил! Но главное – они любили меня. Тогда я это воспринимал, как нечто естественное. Как же не любить меня, если я люблю их. Только значительно позже я понял, что это Он улыбнулся мне, ибо их любовь была чудом.

Если бы не мамин брат и его жена, не появился бы я на свет Божий, ибо шла война, папа воевал, мама умирала от голода в блокадном Ленинграде. Дядя сказал: «Рожай, другого случая может не быть. Если Павлика убьют, мы ребенка воспитаем». Если бы не папин брат и тетя Мара, исковеркал бы я свою жизнь и служил бы где-нибудь доцентом, пил горькую, мечтая о петле. Исчерпав все возможности переубедить меня быть музыкантом, они сделали все, что было в их силах, дабы мое сумасбродное, по их мнению, намерение стало реальностью. Именно они свели меня с Савшинским.

Раньше я любил свой день рождения и ждал его. Теперь же доживаю до него с тревогой и хочу забиться куда-нибудь в норку, свернуться калачиком и чтобы никто меня не трогал, не вырывал из миража прошлой, навсегда ушедшей жизни.

В детстве на всех днях рождения пели «Чарочку» (ту самую, которую пели в «Днях Турбиных» артисты старого МХА-Та, а Лариосика играл молодой Е. Леонов). Давняя традиция семьи Яблонских. Я обожал этот момент, воодушевленно пел со всеми: «Чарочкамоя, серебряная…» Здесь же слушаю с плохо подавляемым отчуждением. То, что на Мойке или на Литейном было естественно, здесь – в благополучном пригороде Бостона – потеряло свою органику.

Звучит фальшиво.