Остаток месяца проходил на контрастах: с одной стороны, на меня давила учёба с постоянными домашними заданиями и напряжением от предстоящих экзаменов, с другой – был он. Мы проводили практически всё время вне учёбы вместе. По негласному соглашению между нами он приходил в библиотеку по вечерам, и мы просто сидели за одним столом. Я – погружённая в мир китайского языка, и он – в свои сложные технические учебники.
Он неизменно усаживался напротив, ставя между нами две чашки кофе: всегда капучино для меня и американо для него. Он сам придумал этот ритуал. На его стороне стола всегда был беспорядок, в котором он рано или поздно терял ручки и карандаши. С моей же стороны стол выглядел как операционный кабинет, где всё лежало чётко на своём месте.
Иногда, заметив, что я начинаю заводиться от очередной неудачи с написанием какого-нибудь сочинения, он, не отрываясь от своей тетради, медленно протягивал руку и накрывал своей ладонью мою. Короткий, почти невесомый жест, который говорил «я здесь» громче любых слов. Мы больше не погружались в душевные разговоры о высоком и абстрактном, превратив остаток времени для нас во что-то безмолвное и спокойное, в обжигающую тишину полного понимания.
Он протягивал наушник, включал свой дурацкий французский рэп, а после долгих часов за учёбой обычно вёл меня в своё общежитие. В свою комнату. Я практически жила у него всё время после моего дня рождения. И, знаешь, я была не против. Мне нравилось это ощущение – он создавал атмосферу безопасности. Безопасности, к которой я не привыкла, которая, как оказалось, была мне чужда.
Представляешь, однажды в библиотеке я уснула над учебником, а он, вместо того чтобы будить, аккуратно подложил мне под голову свой свитер, выключил верхний свет над нашим столом и до самого закрытия библиотеки чертил свои схемы при свете настольной лампы, поглядывая на меня. Я проснулась от его тихого:
«Привет, спящая красавица. Пора идти».
И в этом не было ни раздражения, ни упрёка – только его забота. Именно из таких мелочей сплеталась та самая безопасность, незнакомая и пугающая своей новизной.
– Лапуля, что для тебя счастье? – я внезапно прервала свой монолог.
В трубке повисла тишина. Он раздумывал над ответом.
– Такой простой вопрос… но я даже не знаю, как на него ответить, – Ди слегка замялся. – Наверное, счастье – это быть рядом с тем, кто хочет быть с тобой?
– Не задавай мне такой вопрос, здесь нет правильного ответа, – я посмеялась. – Знаешь, а вот мне кажется, счастье в разном возрасте разное. В детстве мне для счастья было достаточно улыбки мамы. Помню, каждый Новый год (лет до двенадцати) под бой курантов я загадывала одно и то же желание: «Чтобы мама была здорова и счастлива». И этого было совершенно достаточно. Несмотря на трудности, которыми было окутано всё моё детство и даже юность, я чувствовала себя достаточно счастливой. Я тогда даже не задумывалась о таком умном слове, как депрессия, никогда не задавалась вопросом о понятиях, которые видела практически в каждом литературном произведении, – типа «тоска» или «томление». Когда ты ребёнок, всё кажется гораздо проще. Счастье = улыбка мамы.
Чем старше мы становимся, тем больше забываем о простом счастье. Вкусный завтрак, увлекательная прогулка с друзьями… Найдёшь, бывает, божью коровку, скажешь: «Божья коровка, улети на небо, принеси нам хлеба», – дунешь на неё, и она летит далеко-далеко, высокооо… куда-то по своим делам, а смех так и льётся из тебя – полетела ведь! Небо голубое, солнышко светит, друзья рядышком тоже смеются – и вот оно, счастье. Счастье = смех, – я улыбнулась своим мыслям, вспомнив яркое солнышко из своего детства. – А что для тебя любовь?
– Любовь? – удивился Ди. – Это точно глубокое чувство. Любовь, она разная и уникальная в каждом моменте, как снежинки. Одинакового чувства любви, думаю, нет.
Умный мальчик. Не зря когда-то моя сестра выбрала его.
– Знаешь, в детстве я любила очень много разных штук, – задумчиво начала я. – Любила наблюдать, как дедушка открывает большие гаражные двери и начинает прочищать старые ржавые трубы, чтобы потом, отмыв их, продать и дать мне немного денег на мороженое. Я любила бегать за этим самым мороженым в соседний магазин. Любила, когда бабушка тайком от мамы приносила мне сладкие конфетки, приговаривая: «Это тебе зайчик передал, говорит, какая хорошая девочка».
Глупая улыбка появилась на моём лице.
– Я и сейчас вроде хорошая девочка, только зайчик куда-то убежал, не передаёт больше конфетки… – ком снова подступал к горлу. – Я любила кататься на велике с горки. Было до жути страшно, но адреналин в крови заставлял подниматься после этого с тяжеленным великом снова и снова, чтобы вновь бояться и вновь подниматься. Я и сейчас, каждый раз скатываясь куда-то в пропасть собственных проблем, боюсь. Сейчас адреналин уже не заставляет подниматься под грузом собственных комплексов и несбывшихся надежд – сейчас заставляет жизнь. Потому что если не встанешь, твою горку займёт кто-то получше тебя.
– Разве это плохо? – задумчиво спросил Ди.
– Не знаю, – честно призналась я. – Но в детстве любовь была эфемерна. Ты мог даже не осознавать, кто и что для тебя любовь. Мама = любовь, мороженое – вроде тоже любовь, даже кот, который всё время шипит и не хочет обниматься, проснувшись иногда и приходя к тебе под ноги, чтобы поластиться, тут же становился Любовью. Моей большой любовью в детстве были мультики по Первому каналу в шесть утра и постройка дома для куклы. Как ты знаешь, мы жили небогато: кукла была одна, а дом обычно состоял из видеокассет и книжек, украденных из библиотеки бабушки и дедушки. Я любила строить большие сооружения, представляя, что моя кукла – важная принцесса, которую всегда спасал принц. Только вот в реальной жизни принцессам обычно приходится несладко. И я не имею в виду принцесс из Букингемского дворца, я имею в виду обычных девушек, которые в детстве очень любили играть в принцесс, совсем позабыв, что, повзрослев, игру обычно меняют, – я выдохнула, поток мыслей завёл меня не туда.
– Макс стал для меня символом другого вида Любви. Не размытой картинкой, как в детстве, а сконцентрированной, целенаправленной эмоцией. Чувством не к понятиям и вещам, а к конкретному, живому человеку – со своим внутренним миром, запахом, манерой речи и неуместным французским рэпом. Потому что после нашей первой встречи, после первого свидания, первого поцелуя, первой ночи я уже точно осознавала… нет, даже признавалась себе, что это чувство внутри – не простая влюблённость, как с Ти. Это глубокое, всепроникающее ощущение человека в твоих мыслях, в каждом твоём поступке, каждом шаге. Его вера в любовь поселилась и во мне, зародила чёртову семечку в сознании – малюсенькую веру в будущее. Он сидел передо мной каждый вечер в библиотеке совсем рядом, так близко, такой живой. Держал меня за руку, читая свои учебники, а я не могла надышаться ароматом цитруса и дерева.
План Джулс сработал на «ура»: этот человек не просто стал клеем для моего разбитого сердца. В кратчайшие сроки он легко и непринуждённо затмил всё «до», основательно поселившись в моём «сейчас».
Макс сидел передо мной, уткнувшись носом в книгу, а в моей голове уже начался обратный отсчёт. Осталось ровно две недели до конца его семестра в Китае, до его отъезда. Помню, тогда я даже начала подсознательно считать всё, что попадалось мне на глаза: двести пятьдесят четыре ступеньки до нашего стола в библиотеке, сорок восемь иероглифов для запоминания в домашнем задании, двадцать две пельмешки в порции. Каждая случайная цифра беззвучно кричала внутри, напоминая, что наше время истекает.
Ровно четырнадцать дней до того, как сердцу предстояло разбиться вдребезги. Осознанно. Заранее зная дату и время катастрофы. Мы не говорили с ним о том, что испытываем друг к другу, не строили совместных планов, не давали клятв на века. Он просто был рядом. Просто проболтался на пьяную голову о том, как верит во что-то светлое в этой жизни. И я просто поверила ему.
– Что в нём было такого особенного? – спросил Ди. – Очевидно, что вы были слишком разные. Смотрели разные фильмы, слушали разную музыку, даже думали на разных языках.
– Он заставлял меня чувствовать себя… важной. Не нужной, не удобной, не сильной – а просто важной. Точно так же, как и я чувствовала, что он становится самым важным человеком для меня. Ты даже представить себе не можешь, каково это – осознать однажды, что ты мыслил с человеком на разных языках, но при этом чувствовал что-то одинаковое в сердце… Мы не должны были встретиться, нас свела случайность. Я не должна была влюбляться в него, не должна была углубляться в это чувство. Не должна была испытывать Любовь. Но это произошло – и это изменило меня.
Глава 15. 百年大计15[1]
Мы с Джулс зашли в столовую возле нашего общежития. После пар, когда мозг напрягался слишком долго, следом всегда догонял адский голод. Я не знаю, на каком уровне это работает, но это факт. Мы подхватили металлические подносы со специальными выемками для порций и двинулись в очередь на раздачу за другими студентами.
– Когда у тебя последний экзамен? – спросила Джулс за моей спиной, внимательно изучая ассортимент обеда на прилавке.
– Двадцать третьего декабря. Итоговые результаты должны будут объявить двадцать шестого числа. И на этом семестре можно будет поставить жирную точку. А у тебя?
– Так же, – ответила подруга, накладывая в чеплашку рис. – Ты уже думала, что мы будем делать два с половиной месяца?
[14] bǎi nián dà jì «План на сто лет». Используется для планов чрезвычайной важности и масштаба, которые закладывают основу на десятилетия вперёд