Журналист. Фронтовая любовь: читать начало книги онлайн

– Я жду, – наконец напомнил он.

Рябов поднял на него взгляд. От имиджа молодцеватого подполковника ничего не осталось – у стола сидел раздавленный человек, военная форма на нем смотрелась как взятая напрокат с чужого плеча.

– Я могу рассчитывать на… конфиденциальность? – Рябов как-то разом постарел и обрюзг, голос его еле слышно шелестел в маленьком кабинете.

Женя, которому тоже стало как-то не по себе, пожал плечами:

– Я уже говорил – мы беседуем без протокола.

Подполковник Рябов кивнул, достал из кармана шинели мятую пачку «Беломора», закурил, потом обреченно махнул рукой и начал рассказывать такое, что даже у много чего слышавшего и видевшего за четыре года в розыске Кондрашова непроизвольно приоткрылся рот и полезли на лоб глаза…

Обнорский, находясь в Триполи, не знал всех подробностей того, каким образом его приятелю Женьке Кондрашову удалось расколоть подполковника Рябова. Андрей вообще не знал, получилось у Женьки что-нибудь или нет вплоть до конца декабря 1990 года, когда в столицу Джамахирии прилетела наконец Лена Ратникова. Со дня их предыдущей встречи прошел почти месяц, в течение которого Обнорский по-прежнему пытался осторожно отрабатывать связи Ильи Новоселова. Результаты были почти нулевыми, и поэтому Андрей с нетерпением ждал возвращения своей воздухоплавающей подруги. Нет, конечно, он ждал ее не только поэтому – Обнорский тосковал по ее телу, по вкусу губ и запаху волос. Иногда на занятиях в пехотной школе Андрей вдруг спохватывался, что думает не о предмете лекции, а о красавице стюардессе. Переводя тактико-технические данные БРДМ, он мог, например, представлять себе совсем другие параметры. И совсем не БРДМ.

Из отпуска вернулся Сергей Вихренко, и жить Андрею стало немного веселее – Серега оказался классным парнем, жутко хозяйственным, как настоящий кот Матроскин. Их третий сосед – Кирилл Выродин появлялся в своей комнате по-прежнему крайне редко, и однажды Обнорский спросил у Вихренко напрямую – где, собственно, шляется постоянно Кирилл? Шварц (такую кличку дали Сергею за его крепкую, мускулистую, почти как у Шварценеггера, фигуру) тонко улыбнулся и ответил:

– У Зятя домов – как у зайца теремов. Иногда он ночует у Завьяловых – Олег с его курса, они еще с абитуры 100 корефанились, – иногда в Гурджи у кого-нибудь из ребят зависает. Бывает, что на посольской вилле заночует – Киря там свой человек. В общем, когда где.

– А зачем ему такая кочевая жизнь? – удивился Обнорский. – У него что, шило в заднице? Чего дома-то не сидится? Я понимаю – раз остаться в гостях, другой… Но постоянно так скакать? Это же свихнуться можно…

Вихренко рассмеялся, посмотрел на Андрея хитро и наконец сказал:

– Обставляется он так, легализуется…

– Не понял, – замотал головой Обнорский. – Зачем?

Шварц сунул в рот несколько подушечек жевательной резинки и начал объяснять:

– Между нами, конечно… Ты Маринку-секретутку из Аппарата видел? Ну вот, она же холостячка, в Триполи попала после мидовских курсов для стенографисток. Кстати, она в Ливии единственная русская незамужняя женщина. У нее отдельная квартира в том же доме, где и Аппарат… Ну и Киря у нее иногда «кофеек пьет» – дело-то молодое, горячее… Смекаешь?

Андрей хмыкнул и посмотрел на Сергея так же хитро, как тот на него:

– Смекаю. А ты, Шварц, откуда это знаешь? Свечку держал?

– Свечку не держал, но знаю… Мариночка – девушка добрая, ее не на одного Зятька хватает. Она баба хозяйственная, на квартиру зарабатывает. Бывал я в этом Бологом: дыра, доложу вам, редкостная 101.

– Подожди, – не понял Обнорский. – Так она что – за трахач деньги берет?

– По-божески, – кивнул Шварц. – Полтинник баксов всего. Но смотри, Андрюха, не трепани где-нибудь. Мариночка – наша боевая подруга, без нее – сам понимаешь. Таким женщинам памятники ставить надо. Это уж я тебе как холостяк холостяку, как переводяга переводяге… Если бы Киря домоседом был, любая его отлучка обязательно в глаза бросилась бы, а так все уже привыкли, что его вечно где-то носит, а он под шумок раз – и к Маринке под сисечку. И все шито-крыто. Сам понимаешь, если его тесть, товарищ генерал Шишкарев, узнал бы, что Киря его дочке изменяет, – сгноил бы Зятька беспощадно где-нибудь в Красноводске. И Зять это знает. А потому – таится, легализуется, следы сбивает…

– Да, – протянул Обнорский, – это высокая драма. Чудны дела Твои, Господи… Как же его угораздило на дочке Шишкарева жениться? Вернее, как мне один хабир объяснил, замуж за нее выйти?

– Это отдельная история, – ответил Шварц, устраиваясь в кресле поудобнее и готовясь к ритуалу травли баек. – Дело было так. Катька Шишкарева в наш институт поступила на курс младше Выродина – я еще ее застал, видел девушку. Не скажу, что страшна аки зверь библейский, но не Софи Лорен, нет, не Софи… А курс Кири тогда еще на казарме сидел – сам знаешь, тоска смертная, все развлекаются как умеют. У них мода была на разные разности в карты играть, вот Киря и проиграл Катьку. Или выиграл – это, понимаешь, как посмотреть… Короче, должен он был Шишкареву охмурить и трахнуть. Карточный долг – долг чести, начал Кирюха Катьку клеить, а уговор был такой – трахнуть он ее должен был при свидетелях либо доказательства убедительные представить, а то – знаешь, говорить-то что угодно можно… Я вот тебе скажу, положим, что с дикторшей Центрального телевидения однажды в подъезде перепихнулся – ты мне поверишь?

– Нет, – засмеялся Обнорский. – Не поверю.

– И, кстати, зря… Ну ладно, не об этом речь. Короче, ко всему прочему еще оказалось, что Катька – девочка. Ежу понятно, кто ее дефлорировать рискнет – с таким-то папой… Это все равно что под танк с гранатой кидаться, твердо зная, что Героя не дадут даже посмертно. Но Киря все же собрал волю в кулак и как-то Катьку уболтал, пригласила она его к себе в дом, родители как раз должны были быть на даче. То да се, начал он Катьку потихоньку к дивану подтаскивать, она – боится, упирается, возня, кувыркания, ну сам знаешь. А они еще, кретины, на полную громкость магнитофон включили – «пинк-флойдскую» «Стену», как потом Выродин рассказывал. В общем, только-только Киря Катьку раздел, только с себя все лишнее скинул и на нее полез – вдруг ему на голую жопу что-то холодное и металлическое падает. Киря, стоя голым раком над Катькой, обернулся и чуть не обосрался: в дверях – Герой Советского Союза генерал-полковник Шишкарев собственной персоной. Они из-за музыки не услышали, как он замок открывал. А генерал в квартиру зашел, слышит – у дочки в комнате магнитофон надрывается, дай, думает, загляну к Катеньке, чего это она… Заглядывает, а Катенька голая на диване, а на нее какая-то волосатая жопа лезет. Генерал-то боевой, не растерялся – взял и бросил Кире на задницу связку ключей, которые в руке держал… В общем, немая сцена. Голый курсант над голой курсисткой, а в дверях – генерал-полковник в полной форме и со Звездой Героя на кителе. У Катьки истерика случилась, она давай ржать как сумасшедшая, генерал насупился и в гостиную ушел. Киря хватает одежду и начинает одеваться лихорадочно. Потом, как обосравшийся пудель, заходит в гостиную, отдает, как положено, честь и пытается что-то вякнуть. А Шишкарев ему: «Товарищ курсант, вы свободны. Своих внуков я воспитаю без вашей помощи». Короче, на курс Киря пришел постаревшим лет на десять. Целый месяц отчисления из института ждал… Но потом Катька папашу, видимо, все-таки допекла – сыграли свадьбу, молодые начали совместную половую жизнь… Говорят, генерала на свадьбе не было: он-то хотел дочуру за какого-нибудь приличного человека выдать, а Киря ведь даже не москвич – он откуда-то из Железножопска. Такие вот дела. А вы говорите – Шекспир. Вильям отдыхает, ему такие сюжеты даже с перепоя не приснились бы.

– Это точно, – поддержал разговор Обнорский. – У нас в Краснодаре один старлей три года в ссылке парился – его за какой-то залет к нам в отстойник засунули. Когда его Кубань достала окончательно – сказал: всё, мол, надо что-то делать, а то можно окончательно маргиналом стать… В отпуске поехал в Москву и женился там на дочке одного генерала из Генштаба. Я эту дочку только на фотографии видел – страх божий, к ночи вспоминать не хочется. Она, видимо, болела чем-то – толстая была невообразимо, обмен веществ, наверное, нарушен… Короче, маргинала нашего быстренько в Москву перевели, в «десятку» устроили… А дочка этого генерала через год померла – не знаю, может, этот старлей ей что-нибудь подсыпал, а может, и сама по себе… Я, когда в Ливию уезжал, его в «десятке» встретил: на рукаве кителя черная повязка, хотя уже почти девять месяцев прошло. У него отдельный кабинет, мы зашли – на столе портрет покойной жены с траурной ленточкой. Он ленточку поправил и говорит: «Знаешь, Андрюха, как мне ее не хватает! Жить не хочется…» Я вижу, что человек не в себе, говорю: «Может, коньячку хлебнем где-нибудь?» Пошли в кабак, он там после третьего стакана повязку траурную с кителя как рванет, как заорет диким голосом: «Сука! Как же я ее ненавижу!!!» – и заплакал жалобно так… А утром я его снова в «десятке» увидел – снова с повязочкой, снова скорбный. Поверь, говорит, не знаю, как мне без жены жить…

Приятели еще полночи рассказывали друг другу разные байки, а на следующий день в Триполи прилетела Лена Ратникова и неожиданно дополнила тему сексуально-брачных вывертов, случавшихся в Советской Армии. Лена привезла Андрею письмо от Кондрашова, прочитав которое Обнорский просто обалдел. Женя, собственно, отправил с Ратниковой не письмо, а весьма лаконичную записку, отпечатанную на какой-то левой машинке, без обращения и без подписи. И адреса на чистом конверте не было – Кондрашов так по-своему страховался на случай, если конверт вдруг попадет в чужие руки. В конце концов, Лену-то он не знал, хоть Андрей и писал ему, что девушке можно доверять полностью.

Информация же, которую Кондрашов выдавил из Рябова, заключалась в следующем. Некий Фикрет Гусейнов, переводчик-азербайджанец, работавший в Триполи и жившей в Гурджи, наладил прибыльный бизнес – организовал разъездной бордель для ливийцев. «Девочками» в предприятии работали жены советских офицеров, Рябов назвал имена четырех, но, возможно, их было и больше. Два часа трахания стоили пятьдесят динаров, половину из которых забирал Фикрет как хозяин концессии. Гусейнов имел постоянную клиентуру. Получая заказ, забирал женщину из Гурджи, привозил ее по нужному адресу, сам гулял где-нибудь неподалеку, а через два часа отвозил ее в городок обратно. Одной из таких «разъездных» и была Вера Тимофеевна, «завербованная» Фикретом еще в 1988 году. А совсем уж дикое заключалось в том, что мужья «девочек» знали о том, как подрабатывают жены, – по крайней мере, так говорил Рябов, – но не возражали, потому что деньги шли в бюджет семьи…

Все было мило и тихо, пока об организованной Фикретом Гусейновым «шабашке» не узнал Илья Новоселов, а тому однажды об этом рассказал знакомый офицер-ливиец. Новоселов и так-то переживал всегда, что ливийцы относились к русским как к людям второго сорта, а узнав всю эту историю с офицерскими женами, обслуживавшими арабов, и вовсе взбеленился – Фикрету он набил морду и потребовал, чтобы тот убирался из Триполи, а Рябовым высказал в лицо все, что о них думал. Рябовы пришли в ужас и умолили Илью не раздувать скандал, тем более что они вскоре должны были из Ливии улетать… Новоселов пообещал, что ничего никому не расскажет (доносительства Илья и в самом деле не терпел), но проверит, на самом ли деле закрылась лавочка, и если его обманут – пусть все «разъездные» и их мужья пеняют на себя… Илье даже предлагались деньги за молчание, но он только плюнул в ответ на это предложение, развернулся и ушел. А через несколько дней он покончил с собой. Рябов клялся и божился, что к его смерти никакого отношения не имел, и Женя Кондрашов ему склонен был верить – слишком уж трусливым и жалким был подполковник…

Андрей прочитал письмо несколько раз, чувствуя, как в душе поднимается волна брезгливости и нестерпимой тоски – до чего же докатились русские офицеры и их жены, в дурном сне такое представить невозможно… Понятно, что двигало ими желание вырваться из нищеты и убожества советских гарнизонов, но все-таки… Ведь тем, кто работал в Ливии, и так платили просто бешеные деньги по сравнению с зарплатами обычных советских людей… Реакцию Новоселова на то, что он узнал, Обнорскому объяснять не надо было, потому что Илья, при всех своих нормальных человеческих слабостях, относился к понятию «офицерская честь» свято…

– Ну что? – спросила Лена, с тревогой глядя на мрачное лицо Андрея.

[100] 1 Абитура – так прозвали в военных училищах лагеря для абитуриентов, где сдавались вступительные экзамены.

[101] Вихренко цитирует популярный в среде переводяг анекдот про поручика Ржевского: известная актриса на балу рассказывает о своей суматошной жизни: «Ах, господа, я все время разъезжаю – то в Москве спектакли, то в Петербурге, одна нога здесь – другая там». Корнет Оболенский, тонко улыбаясь, замечает: «Желал бы я оказаться где-нибудь в Бологом» (станция между Москвой и Петербургом – А. К.). Подошедший пьяный Ржевский, не слышавший начала разговора, отвечает ему: «Бывал я, корнет, в этом Бологом – дыра, доложу вам, редкостная».