Угол атаки: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

То был февраль. А в марте, уже в марте, в долине Копсан зазеленел карагач и буйно, как никогда раньше, зацвели тюльпаны. Притом почти все красные. На вершинах гор еще искрился снег, а в долине цвели тюльпаны. Они напоминали довоенный Синеморск: аллеи роз в парках, демонстрации. От этой весны ожидали еще какого-то чуда, перемен в личной судьбе и разное толковали по поводу небывалого урожая цветов.

Старшина Зорка, например, считал: красный цвет — это цвет интендантский, и ожидал транспорты с новым обмундированием для личного состава, давно обещанным ему службой тыла. Ожидал он и железнодорожный эшелон под погрузку эскадрильи. Хотя этого никто не обещал старшине. Приказа отходить в Синеморск, в далекий, родной город, не было еще и в помине. Но такой приказ Зорка надеялся вскоре получить. Он ему виделся во сне. И Зорка, чтоб не пороть горячку потом, потихоньку, тайком от начальства, готовил имущество в дорогу. Собиралась переезжать в Синеморск, в свой родной город, и Фаина Андреевна, хотя виделось ей в половодье тюльпанов совершенно иное, чем Зорке: несчастья в эскадрилье мужа.

Ничего не взошло и в эту щедрую весну лишь на «пятачках», вытоптанных в междурядье скалистых гор самолетами. Рыжим осталось и место в степи, где зимой упал ЯК с курсантом Самсоновым.

Эта зима была редкостная. До половины февраля метели сменялись жгучими морозами. А личный состав эскадрильи все еще ютился в норах, вырытых им наспех.

Зимой в морозные рассветы, если механики дружно прогревали моторы истребителей, в горах случались обвалы. И тогда по долине вместе с сухим раскатистым гулом стлались пушистые облака. Они потом рассеивались, таял в ущельях гул облаков, но грохот моторов оставался до вечера, а то и до глубокой ночи. Он веселил души людям и нагонял страх на птиц и животных долины. Вместе с ее вековой зловещей тишиной куда-то далеко, за черную линию горизонта, переселялись быстроногие джейраны, свистуны-сурки, зайцы. Прежде тут, в долине, властвовали волки, а в небе — орлы, выхоленные глухоманью. Еще не так давно волки в течку переходили границу аэродрома и нередко затевали кровавую грызню на зыбких крышах землянок. А из горных теснин сюда слетались стаи пернатых хищников. Теперь же в районе аэродрома паслись свободно разве только божьи коровки, да иногда прямо над летным полем одиноко кружил орел, громадный, замшелый, почему-то отбившийся от своего племени. Зимой он нападал на полуторку, доставлявшую в Оазис бараньи туши, и Зорка пальнул в «злыдня» из бесхозного дробовика. На снегу нашли заледенелую кровь орла и жесткое перо.

— Ушел на одном крыле, — торжествовали летчики. — Ушел!

А у Зорки от досады взялось темными пятнами его крупное морщинистое лицо. И он, потрясая над головой берданкой, сердито изрек:

— Не было под рукой карабина. А то бы он, злыдень, не ушел от меня.

Тишина в долине стала такой же редкостью, как летом зеленые травы, прохлада, дожди. И странным казалось, что Фаина Андреевна, всего натерпевшаяся в долгом пути на Восток и потом здесь, в долине, ничего уже так не пугалась, как тишины — внезапно оборвавшегося гула моторов.

Жила она теперь с мужем и ребенком в громадном фанерном ящике, в каких завод поставлял самолеты. Ребенок у нее, девочка, родился трудно. С тех пор Фаина Андреевна прибаливала, часто хандрила. Не совсем здоровой росла и Джульетта. Так окрестили Парамоновы, а точнее она, Фаина Андреевна, свою дочь.

Самолетный ящик на зиму изнутри обили войлоком. По ночам о его тонкие стенки до сих пор терлись холодные ветры. Боясь простудить Джульетту и отстать от эшелона, когда объявят сбор, Фаина Андреевна не разрешала мужу пока сдирать со стен теплую обивку.

Мысленно она теперь часто переносилась в родной город и видела его таким, как до войны: нарядным, шумным, избалованным южным морем и солнцем. Она уже побывала там с мужем. И прежде всего, конечно, в оперном театре, где прошла юность. И где, казалось, еще недавно на сцене театра ее буквально забрасывали цветами. Побывала и в «Буйке» — загородном рыбацком ресторане, где танцевала на свадьбе Борщевых. И вспоминала, как заразительно смеялась, как счастлив был капитан Романов, что она, Фаечка, много танцевала в тот вечер и с его летчиками, и с рыбаками. Сергей Сергеевич Романов — умный, добрый, смелый человек…

Не хотела она видеть, только оно само всплывало в памяти, двадцать второе утро июня сорок первого года. Далее воспоминания заволакивались то дымом горящих селений, поездов, станций, то пыльными бурями долины Копсан, то непроходящей скорбью по тем, кто погиб в долине и в сумерках при свете факелов был зарыт на кладбище недалеко от самолетной свалки…

Пилоты, зная, чего от них ждет страна, все светлое время проводили в самолетах. Летная лихорадка захватила и Фаину Андреевну. Она кормила летчиков прямо на аэродроме, мирилась и с необычной для нее работой, и с ужасами стартовой горячки.

Работу она бросила прошлой весной, после родов. Сняла фартук официантки и больше не надевала. Теперь без ее рук обходились в летной столовой. И жила она лишь заботами матери и жены. А какая мать, какая жена не хочет, чтобы в небе летали одни птицы, а если и самолеты, то невысоко, небыстро, без крутых поворотов, а главное, без начинки, таящей в себе смерть.

Из газет, тех, что до нее доходили в эти дни, Фаина Андреевна знала: советские пехотинцы бьют немцев уже на вражеской земле, а наши летчики господствуют в небе. В эскадрилье она видела много новых людей, прибывших на пополнение не откуда-нибудь, а с передовой. Все это вселяло надежду на то, что скоро раздвинутся горы и люди, упрятанные за ними, снова увидят большой мир. Она в это верила и недоумевала: почему эскадрилья по-прежнему охвачена летной лихорадкой?

Откуда же ей было знать, сколько летчиков, хороших летчиков, сгорело в российском небе прежде, чем оно опять стало нашим от Белого моря до Черного. И что эскадрилью капитана Парамонова и после того, как наступит мир, еще долго не будут отводить на отдых.

Мучили ее неразрешимые «почему». «Почему раньше летали только днем, а теперь и ночью? Днем даже с двух стартов? Даже с трех?» Правда, третий старт не беспокоил Фаину Андреевну. Там обучали рулежке на старом-престаром самолете с двумя кабинами. Эта машина, с облупившимися крыльями и смешной для ее вида надписью на фюзеляже «Умираю, но не сдаюсь», бегала взад-вперед вдоль дороги, ведущей на станцию. Она и бегала-то неохотно: виляла хвостом, словно он у нее отваливался, со скрипом в суставах, часто чихая и как-то по-старчески надсаженно закашливаясь.

Беды Фаина Андреевна ждала оттуда, где самолеты взлетали и садились каждую минуту. Потому тюльпаны ее не радовали. В том, что они рассыпались по всей долине и в большинстве своем красные, Фаина Андреевна видела дурной знак, плохую примету, ЧП, какие случались при капитане Тюрине.

Не смея ни с кем поделиться мыслями и не зная, чем отогнать навязчивое предчувствие беды, Фаина Андреевна уходила от тревог в заботу о детях, в думы о скором возвращении в Синеморск.

«А там я Парамонову скажу, — мысленно грозила она, — там я ему скажу: достаточно, Герман. Нам с тобой растить дочь. Пусть теперь другие с твоё полетают».

В это солнечное мартовское утро Фаина Андреевна проснулась с головной болью. Кроме Фаины Андреевны, некому было присмотреть за сыном Борщевой и дочерью Наты Брагиной. Давно пришла пора идти за ребятишками — одевать их, кормить, а Фаина Андреевна как-то до сих пор не подумала об этом.

Дети прибежали к ней сами. Мальчику в феврале исполнилось три года. Девочка была постарше: худенькая, кудрявая, с большими черными, как у матери, глазами. Она первая перелезла через высокий порог. Борщев, обозлясь, швырнул в нее пилотку, которую он, подражая летчикам, носил набекрень.

— У-у-у, Валька!

Борщенок был толстоват, кривоног, уступал Вальке в беге.

Уже начало припекать солнце. В самолетном ящике, обитом войлоком, резче запахло овчиной. Накормив детей, Фаина Андреевна повела их на улицу. По обыкновению, утром она навещала Машу Борисову, с которой развеивала скуку однообразно протекавших дней и делила заботу о детях.

Маша недавно родила, тоже девочку, и на люди не выходила. Выполняя режим, предписанный фельдшерицей, Маша и гостей принимала, лежа в постели.

Борисовы жили на окраине городка, там, где замыкались дороги гарнизона, в небольшой землянке.

Взявшись за руки, дети шли смирно. В середине на тоненьких, еще шатких ножках ковыляла тепло одетая Джульетта. Спокойная за детей, Фаина Андреевна перевела глаза в степь, туда, где из рыжего заземленного облака выскакивали самолеты, издали похожие на акул. Потом Фаина Андреевна с улыбкой разглядывала орла, парившего высоко над стартом.

Распластанный крестом и словно подвешенный к небу, орел время от времени описывал круги и как-то болезненно встряхивался, если самолеты пролетали близко.