— Какой сейчас месяц, товарищ младший лейтенант?
Намек Иволгин понял. Однако, не чувствуя за собой вины, он спокойно шагнул к столу.
— Октябрь, товарищ полковник! Но ведь на фронте порядки такие, как и в тылу. Ушел с поста без приказа — значит, ты дезертир. Командир задержал. Дело было.
Положив трубку, Анохин снова, теперь пристально, оглядел Иволгина и подал руку.
— Говорите, дело было?.. Что ж, убедили! Докладывайте дальше. О своих победах.
— А о поражениях?.. О поражениях можно? — после короткой заминки спросил Иволгин.
Анохин поморщился:
— Хорошо. Докладывайте о поражениях. Только, пожалуйста, покороче. Подробно у себя в эскадрилье. Кстати, вас там ждут, Иволгин. В долине начали летать ночью. Правда, пока ночью летает лишь постоянный состав. Вот вы и поторопитесь, чтоб потом не догонять… Итак, я вас слушаю.
Иволгин прекрасно понимал: если он начнет рассказывать сейчас о том, какие претензии школе предъявляют летчики боевых частей, Анохин уже не скажет ему: «короче». Но тогда, очевидно, Брагиной придется еще долго ждать встречи с ним. Не зная, как здесь быть, Иволгин невольно посмотрел на дверь и произнес, чем еще сильнее поразил начальника:
— Вас там ждет Брагина, товарищ полковник.
— Ната?! — Анохин заметно покраснел. — Наталья Валентиновна Брагина?
Иволгин никогда еще не видел полковника таким переполошенным. И сам тоже почему-то смутился.
— Так точно! Наталья Брагина. Она за дверью. Позвать?
— Спасибо. — Анохин начал одергивать и расправлять под ремнем гимнастерку. — Благодарю, Иволгин. Вы идите. Идите вначале проведайте лейтенанта Шмакова. Он в лазарете.
— Шмаков в лазарете?! — Теперь уже заволновался Иволгин. — А что со Шмаковым, товарищ полковник?
Тот или не расслышал, думая о своем, или не понял вопроса.
— Да, да, разрешаю, — ответил, бросаясь к двери. — Разрешаю, Иволгин. Вы свободны…
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Лейтенант Шмаков лежал в темном углу палаты, маленькой, с одним низким окном, на той же самой кровати, где больше года тому назад, после вынужденной посадки в песках, неделю провалялся и он, Иволгин. Лицо и кисти рук Шмакова были обмотаны бинтами, пропитанными какой-то бурой жидкостью. Иволгин догадался: Мишка горел.
Кроме Шмакова, в палате находились два курсанта из учебного батальона — ходячие больные. Они при появлении младшего лейтенанта вышли в коридор.
У Шмакова радостно засветились глаза.
— A-а… Иволга вернулась.
Отрывая себя от постели упором на локти, Шмаков, как всегда, с ленцой, а может, на этот раз сквозь боль, произнес в обычной для него шутливой манере:
— А мы ждали твоего появления в газетах, в списках награжденных за Яссо-Кишиневскую операцию. — Шмаков высунул из-под одеяла ногу и протянул для пожатия широкую ступню. — Извини, Иволга. Руки заняты. Лотоцкий напихал в них какой-то грязи, велел беречь… Приветствую, Толька. С благополучным возвращением.
— Спасибо, Мишка. — Иволгин снял фуражку и уселся на краешке кровати. — Где ты так обморозился?
— В зоне воздушных стрельб на буксировщике. А ты как там, Толя, не горел?
— Горел.
— Рассказывай!
— Вначале ты.
— Меня мой курсант… Нахалюга, зашел почти под ноль четвертей, да как врежет… Добро — попал в мотор. Дым, огонь. Зрелище не из приятных.