— Как я. Значит — совместимость каналов максимальная. Передача маны пойдёт чище.
Я положил ладони на капсулу. Закрыл глаза. Гримуар вывел протокол модифицированного пробуждения — пошаговый, подробный, с пометками Корнеева: «Не проверено. Теоретическая модель. Используйте на свой страх и риск.»
Спасибо, полковник. Утешил.
— Начинаю, — сказал я. — Серёга, если что пойдёт не так — будь готов помочь с фиксацией. Когда она проснётся — первая реакция будет боевой. Инстинкт Витязя: незнакомая обстановка — атака.
— Помню, — ответил он. — Я так же просыпался.
Мана — в капсулу. Через стенки, через контуры, через каналы, которые триста лет не знали живой энергии. Я чувствовал — как слепой чувствует стены комнаты, кончиками пальцев, по отражённому теплу. Капсула отзывалась: механизмы, получив энергию, ожили, дрогнули, начали работать. Криоконтур перешёл в режим разморозки — плавно, по градусу, по полградуса.
Десять минут. Двадцать. Тридцать.
Температура внутри капсулы поднималась — от криогенных минус ста девяноста к минус ста, к минус пятидесяти, к нулю. Я вливал ману непрерывно — ровным потоком, как вливают кровь при переливании: слишком быстро — шок, слишком медленно — не хватит. Резерв Мастера — глубокий, но не бездонный. Через полчаса я почувствовал расход — ощутимый, как усталость в мышцах после долгой работы. Не критичный. Терпимый.
Сорок минут. Температура — плюс двадцать. Криоконтур — в режиме поддержания. Датчики: сердцебиение ускоряется — от десяти ударов в минуту к двадцати, к тридцати, к пятидесяти. Мозговая активность — растёт, пики, всплески. Она просыпалась. Медленно, тяжело — как человек, который выбирается из-под толщи воды.
Пятьдесят минут. Семьдесят ударов в минуту. Активность мозга — в норме бодрствования. Пальцы за стеклом дрогнули — правая рука сжалась в кулак.
Стекло капсулы начало подниматься — автоматически, по протоколу пробуждения. Медленно, с тихим шипением выравнивающегося давления.
Глаза открылись.
Серые. Витязьи.
И в них — ничего человеческого. Чистый, голый, первобытный инстинкт выживания — тот, который вшит в подкорку модификацией, тот, который не знает слов «друг» или «враг», а знает только «угроза» и «нет угрозы». И всё вокруг — незнакомое, чужое — классифицировалось как угроза.
Она двинулась — из капсулы, одним текучим движением, как кошка, выпрыгивающая из коробки. Быстро. Слишком быстро для человека, который минуту назад был заморожен: Первый Протокол активировался автоматически, и тело, ещё не до конца отошедшее от криосна, уже работало на форсаже.
Удар — кулаком, в мою грудь. Я успел поставить щит — телекинетический, плотный. Кулак врезался в барьер, и меня сдвинуло на полметра. Сильная. Очень сильная — физика третьего поколения, на Протоколе, без сдерживания.
— Спокойно! — Я не атаковал. Руки — раскрыты, без оружия. Аура — развёрнута, но не агрессивно: широко, спокойно, как маяк. Гримуар транслировал опознавательный код — стандартный, довоенный, «свой-чужой» Витязей. — Свои! Витязь-3М, Костров, позывной—
Второй удар — ногой, в бок. Мощный, хлёсткий. Щит выдержал, но я почувствовал, как внутри капсульного зала что-то дрогнуло — не физически, магически. Её аура разворачивалась — хаотичная, необузданная, как пожар в закрытом помещении.
Сергей — сбоку, мягко, без резких движений. Руки подняты, аура — тоже раскрыта, тоже с опознавательным кодом. Два маяка — два Витязя, оба говорят «свои» на языке, который вшит глубже слов, глубже мыслей.
Она остановилась. Стояла между нами — голая, мокрая от криожидкости, босая на ледяном бетоне, — и смотрела. Глаза метались: от меня к Сергею, от Сергея ко мне. Дыхание — рваное, частое. Руки сжаты в кулаки, мышцы напряжены до каменной твёрдости.
Потом — медленно, очень медленно — кулаки разжались. Пальцы расслабились. Дыхание выровнялось. Протокол — деактивировался: я видел это по ауре, которая из хаотичного костра сжалась до ровного, контролируемого свечения.
— Витязь, — сказала она. Голос — хриплый, сорванный, как у человека, который не говорил триста лет. — Какой… какой год?
— Триста тридцатый от Падения, — ответил я.
Пауза. Длинная. Она обработала информацию — я видел, как за серыми глазами работает мысль, быстрая, жёсткая, безжалостная.
— Триста тридцать лет, — повторила она. Не вопрос — констатация. Лицо — ничего не выражает. Голос — ровный, мёртвый. Но правая рука — та, что сжималась в кулак — дрожала. Чуть-чуть. Еле заметно.
— Я Костров, — сказал я. — Это Васильев. Мы — такие же, как ты. Проснулись раньше, в других бункерах. Мир изменился. Сильно. Но мы живы, и ты — жива.
Она посмотрела на меня. На Сергея. На капсулы — на девять зелёных огоньков и четыре красных. На пустые ложементы.
— Остальные? — спросила она.
— Девять живы. Четверо — нет. Трое — вышли раньше, около ста лет назад.
— Кто?