Суровый и безжалостный.
Быстрый.
— За мной. Живо! — бросает он негромко, но таким властным тоном, что не остается места для возражений.
Его рука не хватает меня, он просто кивком задает направление.
А?
Как я оказалась в его кабинете?
Он не вынуждал, не кричал, не повышал голоса. Но я пошла за ним как на веревочке, ноги подчинялись сами.
Дверь закрылась с едва слышным щелчком.
Охотин оборачивается ко мне, опираясь о край массивного стола.
Его поза расслаблена, но взгляд — обжигающий.
— Я не потерплю оскорблений в свой адрес и в адрес моей фирмы, — говорит он, и каждый звук — четкий и властный. — Назвала меня подонком? Аргументируй. Сейчас. Или… тебе придется принести мне самые искренние и глубочайшие извинения. Каким бы унизительным это тебе ни казалось.
Я чувствую, как горит все лицо.
«Придется принести…»
«Глубочайшие извинения…»
Эхо его слов звучит в ушах, и по моему телу разливается странная, предательская волна жара.
Я краснею, поймав себя на мысли, что мой воспаленный мозг прочитал в этой фразе что-то… иное.
Сексуальный намек.
Что он может заставить меня сделать что-то унизительное, но совсем другое.
Волнующее.
Но Охотин лишь усмехается, и в его глазах мелькает понимание.
Он видит мой румянец, чувствует смятение.
— Расслабься, — его голос снова становится низким, почти интимным. — Принуждением занимаются только неуверенные в себе мужчины. Я предпочитаю, чтобы ко мне приходили по доброй воле.
Он делает паузу, давая словам повиснуть в воздухе.
— Так что если тебе когда-нибудь захочется продолжить то, что ты начала сама, в ресторане… можешь просто дать знать. Безо всяких масок и драматичных побегов.
Он отходит от стола и проходит к своему креслу, оставляя меня стоять посреди кабинета с пылающими щеками и абсолютно пустой головой.
Все мои гневные речи, все обвинения, с которыми я пришла, испарились, замененные оглушительным осознанием: этот человек читает меня как открытую книгу. И ему, кажется, нравится ее сюжет.
— А теперь сядь и расскажи, с чего ты решила обвинить меня и моих сотрудников, назвав мерзавцами и подлецами.
Его прямой взгляд, ирония над моими словами и самим собой.
Это прозвучало сильно и выдавало в нем уверенного в себе человека.
Того, кому не нужно действовать исподтишка.