— И это все? — доносится ее голос. — Ни подколок? Ни издевок, пока я не сорвусь?
Медленно я разворачиваюсь к ней, изогнув бровь.
— Ты же сказала держаться на своей половине льда, да? Я просто выполняю указания, как хороший мальчик, — ее глаза расширяются. Видимо, не того ответа ждала. — Разве ты о чем-то хочешь поговорить?
— Нет. Все нормально.
Вранье.
Я бросаю ей ухмылку, отдаю салют и снова поворачиваюсь к воротам, продолжая свои упражнения. Специально больше не смотрю в ее сторону. Но я чувствую ее взгляд. Почти физически ощущаю, как сильно она хочет, чтобы я поднял тему случившегося. Но я не подниму.
Час пролетает быстро, когда я наконец выгоняю из головы отвлекающие мысли и сосредотачиваюсь. Я насквозь мокрый, мышцы ноют от боли.
А впереди — работа. Еще одна смена, которую я взял, чтобы хоть как-то оплатить аренду. Я измотан и отчаянно хочу спать, но выбора нет.
Еще пару смен и будет легче. Но тянутся они, блять, как вечность.
Съехав с льда, я падаю на скамейку и быстро стаскиваю коньки, кидая их в сумку.
Раз уж надо ехать прямо в «Томми», придется принять душ здесь. Я воняю, как псина.
Я уже не раз выбирал душ на катке вместо того, чтобы ехать домой — лишь бы не пересекаться с отцом. Иногда кажется, что я живу на сумках: школа, каток, работа в «Томми».
Проталкиваюсь в раздевалку и иду к душевым кабинкам, вешаю сумку на крючок, стаскиваю с себя мокрую форму и встаю под струю холодной воды.
Ледяная ванна на скорую руку.
Наверное, мне стоит прокатать бедра и квадрицепсы, потому что они уже болят, но придется сделать это после работы, может быть, перед тем, как я, наконец, заползу своим измотанным задом в кровать.
После того как мою волосы и тело, я выключаю воду и хватаю полотенце из шкафа, быстро вытираюсь.
С полотенцем, завязанным вокруг талии, я выхожу обратно в раздевалку, с волос еще капает после душа, когда вдруг дверь резко распахивается, и влетает Леннон.
— Я тебе не нравлюсь, — говорит она, положив руки на бедра, смотря на полотенце, потом она делает вдох и снова поднимает взгляд на меня.
Я поднимаю бровь.
— Ты спрашиваешь или заявляешь? Не понимаю.
— Я… тебе не нравлюсь? Ты… поэтому притворяешься, что в субботу ничего не было?
— Кто сказал, что я притворяюсь, что этого не было? — я откидываюсь на прилавок перед зеркалами, хватаюсь пальцами за край и смотрю на Леннон.
— Ты вообще ни разу не упомянул об этом и ведешь себя не так, как обычно, своим идиотским образом.
Я мрачно хмыкаю, удовлетворяясь. Я черт возьми знал.
— Ты тоже.
На мгновение она молчит. Рот открывается, потом резко закрывается, прежде чем она говорит:
— Ну… теперь я говорю.
Я отталкиваюсь от прилавка и медленно подхожу к ней, останавливаясь, когда нависаю над ее крошечной фигуркой.
— Теперь говоришь, — наклоняю голову к ее уху. — Тебе нужно напоминание о том, как я был тверд под твоей горячей маленькой киской? Это отвечает на вопрос, нравишься ли ты мне?
Она даже не догадывается обо всех грязных, отвратительных вещах, которые я хочу сделать с ее телом.