Реверс: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Последний раз, когда они общались?

В голове снова вспыхивают вопросы, пока я пытаюсь справиться с тяжестью, разливающейся внутри. Сколько времени прошло между их расставанием и ее отъездом в Сиэтл? Через сколько после этого он познакомился с мамой? Достав телефон, я быстро набираю сообщение.

Ответ приходит меньше, чем через минуту.

Они познакомились всего через несколько месяцев после того, как Стелла и папа перестали общаться… но сколько времени прошло с момента их расставания?

Поднимая в архиве последнюю статью Стеллы для Austin Speak, я вижу, что она вышла почти за восемь месяцев до ее отъезда из Остина. Это наводит на мысль, что она могла уйти из редакции как раз тогда, когда они расстались. Телефон снова вибрирует.

Чувствуя странную отстраненность, понимаю: в том состоянии, в котором нахожусь сейчас, я не готова видеть ни одного из родителей. Любопытство подстегивает меня, мне нужны ответы.

Я снова пишу ей, пока чувство вины всё сильнее сжимает сердце.

На сердце теплеет, когда я вспоминаю мамину историю о том кошмаре, через который ей пришлось пройти, рожая меня, и ее финал, всегда самый лучший. Сколько бы раз я ни слышала и ни заучивала наизусть то, что она каждый год называет «нашим днем», в историю того, как сошлись мои родители, я так толком и не вникала. Никогда не слушала по-взрослому. Всякий раз, когда разговор заходил об этом, я по привычке разыгрывала показательное «фу, как противно». А теперь жалею, что не прислушивалась внимательнее.

Как бы то ни было, любому постороннему, оказавшемуся рядом с ними хотя бы на пару минут, ясно: они любят и уважают друг друга, глубоко и по-настоящему. Это видно сразу.

Так почему же это открытие так сильно выбивает меня из колеи?

Почему инстинкты подсказали мне солгать ей, помимо очевидного факта, что такие темы не обсуждают в переписке?

И всё же… почему мне так страшно просто спросить отца, который, между прочим, является самым надежным источником?

Пытаясь вразумить себя, я с ужасом прислушиваюсь к тому, что говорит внутреннее чутье: папа не стал бы скрывать их отношения, если бы не хотел именно этого.

Одно дело — бывшие отношения. И совсем другое — бывшие отношения с женщиной, которая потом вышла замуж за всемирно известного рок-музыканта.

Мама должна знать. Просто обязана. Не может быть, чтобы у них не было разговора о прошлом. Все пары рано или поздно к этому приходят, разве нет?

Отец всегда предельно откровенен, и кто-то назвал бы это его недостатком, но именно эту черту я с гордостью унаследовала. И всё же каждая частица журналиста, которого он во мне воспитал, рвется пройти через холл и получить ответы. Но это уже не чужая история. Мысль о том, что я фактически проверяю факты его личного прошлого, заставляет меня струсить.

К тому же эти древние письма подтачивают уверенность в подлинности начала отношений моих родителей, слишком скоро последовавших за его разбитым сердцем, и вынуждают снова и снова прокручивать в голове хронологию.

Если прикинуть на скорую руку, мои родители поженились через год после знакомства. Всего несколько месяцев назад они отпраздновали двадцать третью годовщину свадьбы. Вопрос о моей «законности» абсурден — я появилась на свет уже спустя месяцы после их свадьбы, как сувенир, привезенный с их тридцатидневного медового месяца.

По-настоящему пугает другое: читая эти письма, я физически ощущала связь между Стеллой и моим отцом. Уверена, если бы прочла больше, особенно из разгара их отношений, почувствовала бы это еще острее, на каком-то первобытном уровне. И меня пугает мысль, что это будет преследовать меня, если я не узнаю всю историю до конца.

Просто спроси его, Натали.

Он всего в нескольких шагах.

Но что-то в этой тянущей, ноющей боли, которую я ощущаю как сторонний наблюдатель, просто прочитав с десяток писем, удерживает меня от этого шага.

Я только что — пусть и невольно — открыла ящик Пандоры. Ящик, который мне не принадлежит. Ящик, к которому у меня не было никакого права прикасаться.

Слишком сильно тянет вернуться обратно, и я веду пальцем по экрану, задерживаясь над значком корзины, одновременно бросая взгляд на отца. В голове сталкиваются растерянность, злость за него и разъедающее любопытство. В итоге я оттаскиваю файл прочь от корзины, прячу цепочку писем в папку на рабочем столе и закрываю окно.

По телу пробегает нервная дрожь, в животе всё скручивается. Оглядываюсь вокруг на шумное, обновленное складское помещение, которое папа когда-то превратил в редакцию, запуская газету. По периметру небольшого склада выстроены кабинеты руководства буквой «П», один из них я занимаю с тех пор, как окончила университет прошлой весной.

В центре зала, который папа окрестил «ямой», рядами стоят столы колумнистов. Скользя взглядом по рабочим местам, я останавливаюсь на Хербе — старожиле Austin Speak и одном из первых папиных сотрудников. Сейчас ему под семьдесят, и работает он лишь на полставки. На этом этапе он скорее часть интерьера, чем ключевая фигура редакции. Но когда-то всё было иначе. Он был здесь тогда и, без сомнений, стал свидетелем отношений Стеллы и моего отца.

Резко поднявшись — так и не понимая, с чего вообще начну, — я делаю шаг к двери своего кабинета, когда папа замирает по другую сторону «ямы», уловив движение боковым зрением. Он смотрит на меня, уголки губ приподнимаются, складываясь в его фирменную улыбку. Но я не успеваю взять себя в руки, он тут же хмурится, считывая выражение моего лица.

Спокойно, Натали.

Пытаясь приглушить внутренний хаос, я выдавливаю успокаивающую улыбку, но уже понимаю — поздно. В папиных чертах проступает тревога, и он беззвучно спрашивает: «Всё в порядке?»

Я торопливо киваю, отмахиваясь, словно это пустяки, хватаю кружку с кофе и почти бегом направляюсь в комнату отдыха. Умение играть роль, пусть и в минимальной степени, часть профессии журналиста, хотя бы как упражнение в самообладании. Люди куда охотнее делятся тем, что тебе нужно, если ты не выглядишь слишком рвущейся вперед. Но и чрезмерная уверенность может сыграть против тебя и подорвать доверие.