Действие-то, рождает противодействие, и не всегда симметричное.
Умно?
Ну, а как…
Это я не сам придумал. Всё тот же Профессор, с которым я в колонии познакомился, так говорил.
Умный ведь мужик, а в места перевоспитания попал…
Ну, там всяких хватает. Есть и откровенные мрази, а некоторые и случайно оказываются. Профессора, по его словам, подставили. Как — разговор долгий.
Подойти поближе?
Тут, как очень часто на Каторге, ветер поднялся. Туман, и так не плотный, начал рассеиваться.
Мля…
Я даже петь перестал, так, полушепотом песню продолжил.
— Взросляки, и те почти не дышат,
И сидят в раздумье до утра,
Но никто той песни не услышит
За стеной тюремного двора…
У меня, как у каких-то неизвестных мне «взросляков», слово-то какое интересное, тоже дыхание перехватило.
Над поверхностью замерзшего болота на тоненьких ножках, почти — ниточках, туда-сюда металась овальная штуковина. Дома бы сказали — дыня. Из неё в снег падали какие-то лепешечки. Словно, она ими всё вокруг засеивала.
Ну его, ну его, к чертовой матери!
Вдруг, такие у меня под ногами сейчас!
Почему-то, я понял, что на такую наступить — всё, больше белого света не видать. Не просто ведь так эти лепешечки всё вокруг покрывают, они очень и очень нехорошие.
Я попятился.
Забыл даже на небо поглядывать.
Туда-сюда головой вертеть.
На третьем шаге и грохнулся. Запнулся за что-то на ровном месте.
Башкой ещё, ударился… Сильно.
— Даже самый строгий наблюдатель
У «волчка», задумавшись, сидит,
Только он один, собака, знает,
Что мальчишке ночь осталось жить…
Я шептал, цепляясь за слова песни.
Лежал и цеплялся.