Я опять, не первый раз уже за сегодня остановился. Мой нос уловил запах гари.
— Это ещё что за новости дня? — спросил я сгущающуюся темноту.
Гарь — это плохо.
Другое дело, когда дымком из печи попахивает. Этот запах уютный, добрый. Тут же разило бедой.
— На фактории что-то горит? — поинтересовался я опять у тишины над дорогой.
Больше и негде…
— Еще скажи: он больше не ворует,
Блатную жизнь навеки завязал,
Он понял жизнь здесь новую, другую,
Которую дал Беломор-канал.
Прощай же, Маша, девка дорогая,
Одессе-маме передай привет!»
И вот уже Маруся на вокзале
Берет обратный литерный билет…
Я уже не пел, а выкрикивал слова скороговоркой на бегу.
Конечно, бежал я зря. Не правильно поступал, не по обычаю лесовиков. Мне бы осторожненько теперь двигаться, а я как одурел. Словно наваждение какое-то на меня нашло.
— На Молдаванке музыка играет,
В пивной веселье пьяное шумит,
Маруся рюмку водки наливает,
Пахан такую речь ей говорит:
«У нас, жулья, суровые законы,
И по законам этим мы живем,
А если Колька честь свою уронит,
Мы ширмача попробуем пером!»
А в этот день на Беломор-канале
Шпана решила марануть порча,
И рано утром зорькою бубновой
Не стало больше Кольки-ширмача…
Последние слова я выдохнул, стоя перед местом, где раньше была фактория. Её, как Кольки-ширмача… не стало.
Ровненько так не стало. Словно, кто-то аккуратно круг начертил и всё внутри его выжег.