Мы пропадем без Кольки-ширмача.
Живет ширмач на Беломор-канале,
Толкает тачку, стукает кайлой,
А фраера вдвойне богаче стали,
Кому же взяться опытной рукой?
Эта песня — одна из моих любимых. Я её в баре каждый раз на музыкальном автомате проигрываю. Какие-то — нет, а её — обязательно.
Хоть, и не знаю, что это за такой Беломор-канал. Похоже, какое-то место совсем не хорошее, типа нашей Каторги…
Я шел, вертел головой, уши время от времени потирал. Мерзли они без шапки.
— Съезжай, Маруся, милая, дотуда!
И обеспечь фартовому побег.
И торопись, кудрявая, покуда
Не запропал хороший человек».
Маруся едет в поезде почтовом,
И вот она у лагерных ворот.
А в это время зорькою бубновой
Идет веселый лагерный развод…
Песня неслась над дорогой, а тем временем и зорька вечерня над лесом появилась. Подзадержался я с этим летящим в небе, простоял в лесу, сейчас мне поторапливаться надо, до темна в факторию попасть. На ночь они закрывают свою избушку на клюшку, стучи, не стучи — не откроют. Так принято здесь. Хоть кровью истекать у них под дверями будешь — не впустят.
Откуда такой вредный обычай пошел? Наверное, не на пустом месте.
Я ускорился. Стрелка на моих часах, словно с меня пример брала, тоже как будто быстрее стала двигаться.
— Вредничаешь? — укорил я свой прибор для измерения времени. Он мне, само-собой, не ответил.
— Выходит Колька в кожаном реглане,
В липье военной, яркий блеск сапог.
В руках он держит разные бумаги,
А на груди — ударника значок.
«Ох, здравствуй, Маша, детка дорогая!
Привет Одессе, розовым садам!
Скажи ворам, что Колька вырастает
Героем трассы в пламени труда…
Реглан… Липье… Опять слова непонятные…
Ну, а мне это принципиально? Совсем нет… Была бы песня хорошая.