Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Норвудское дело: читать начало книги онлайн

Издание подготовлено при участии литературного агентства «Флобериум» (Ольга Аминова, Татьяна Булатова).

© Бочковский Е., текст, 2023

© Алифанова С., дизайн обложки и иллюстрации, 2023

© ООО «Феникс», оформление, 2025

© В книге использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

Введение

– Значит, на ваш взгляд, это успех?

Безразмерное кресло позволяло принимать самые немыслимые положения, и мистер Харрис, чья жизнь, как казалось Хьюзу, состояла исключительно из удобных поз, пользовался этим вовсю. Откинувшись назад с занесенной за голову рукой, словно начинающий заплыв на спине пловец, он задал свой вопрос и так же лежа посмотрел на стоящего перед ним младшего сотрудника своей неопределенной улыбкой. Дэни ее ненавидел. Уже семь месяцев как он в редакции и только и слышит, что мистер Харрис – душка и более демократичного руководителя невозможно представить. Он и сам успел убедиться, что главный редактор держится просто со всеми, а его обращение тем вежливее, чем скромнее статус сотрудника, так что самые сливки такой обходительности перепадали как раз ему, Дэниэлу Хьюзу. Вроде бы и не о чем беспокоиться. Но почему-то при всем, как казалось, искреннем желании мистера Харриса по-отечески приободрить молодого подчиненного у того всякий раз от такой поддержки создавалось ощущение, что он каким-то малопонятным образом доставляет своему шефу развлечение. Не то чтобы утонченное, но с неизменно ускользающим от Дэни подтекстом. И дело не в предвзятости. Хьюз и сам был бы рад истолковать эти проскакивающие искорки в глазах мистера Харриса как-нибудь нейтрально для себя, только невозмутимый тон разговора и его сугубо профессиональное наполнение не оставляли шансов: веселью просто неоткуда взяться, если его причина не в собеседнике, и, похоже, именно необходимость удерживать смех в тисках той самой невозмутимости и являлась для мистера Харриса условием столь особенного наслаждения.

И еще эта манера спрашивать об очевидном. Нет ничего неприятнее, особенно в беседе с таким человеком. Ответ вроде бы напрашивается сам собой, а вот на что напрашивается тот, кто считает нужным разговаривать в таком ключе, – поди пойми. Тем более твой начальник.

Успех? А как же иначе! И это еще скромно сказано! Каким еще приличным словом обозвать то сумасшествие, что творится вокруг «Финчли-ньюс» последние несколько месяцев? Мешки писем, бесконечные звонки, странного вида посетители, осаждающие редакцию с неожиданными предложениями… Естественно, всегда найдутся завистники, готовые осмеять кого и что угодно, например тех же посетителей (и вправду, иногда слишком странных) заодно с газетой, лишь бы только преуменьшить чужие достижения. Однако даже тех, кто сомневается в пользе таких предложений для уважающего себя издания, повергал в прах аргумент, против которого возражений не существовало в принципе. То, о чем еще совсем недавно глупо было бы и мечтать, свершилось. После того как несколько первых выпусков были сметены с прилавков за период, к которому уже применимо понятие «скорость», а их содержание удостоилось упоминания в некоторых столичных изданиях, «Финчли-ньюс» осторожно попробовала увеличить тираж и, поскольку и с его продажей не возникло проблем, повторила этот трюк еще дважды.

За это время наибольшей внутренней трансформации подвергся главный виновник суматохи. Еще совсем недавно Дэни, всю жизнь считавший себя скромным малым, не мог и подумать о том, что отныне самой серьезной заботой для него окажется ежедневная потребность тщательно скрывать свою гордость. Такая потребность была вызвана не только присущей ему замечательной скромностью. Дело в том, что точно такой же гордостью, вовсе не скрываемой, а еще приправленной радостью и возбуждением, были переполнены все сотрудники газеты, и Хьюз, осознающий вполне отчетливо, кто по справедливости должен единолично пожинать все лавры, не хотел слиться с этой непричастной массой, точнее не желал, чтобы она слилась с ним. Он старался выстроить свое поведение таким образом, чтобы ни у кого не возникло сомнений в том, что добытый им лично триумф, которым они все сейчас так беззастенчиво наслаждаются, не задумываясь о его причинах, нисколько не вскружил ему голову и что он, в отличие от них всех, как человек пусть и молодой, но успевший, благодаря своей находчивости, уже на раннем этапе приобрести такой ценный опыт, всецело поглощен обычной рабочей рутиной и не намерен отвлекаться на все эти восторги насчет сенсации и прочие глупости для юнцов и людей недалеких, хотя, конечно, им всем не мешало бы понять, что он-то как никто имел право это себе позволить. Такая роль давалась ему непросто, так как одновременно с упомянутым стремлением посвятить всего себя рутине нельзя было допустить, чтобы окружающие доверчиво поддались этой его естественной скромности и позабыли, в чем суть. Дэни страшно переживал, удалось ли ему в полной мере создать образ, по которому невозможно было бы, с одной стороны, не догадаться о его истинной роли в этой громкой истории, а с другой, распознать его страхи, что далеко не всем такая догадливость по силам, что многие будут сбиты с толку его тонкой тактикой. Образ, который восхищал бы не только его владельца, но и окружающих, отрезвляя их и расставляя всё на свои места. На его беду вокруг него не было никого, кто пожелал бы высказать ему свое мнение, как это выглядит со стороны. Не перебарщивает ли он, не создается ли из его слишком уж отрешенного вида обманчивое ощущение, что так может смотреться человек, не то что скрывающий свою гордость, а просто-напросто не имеющий для нее никаких оснований?

В такой сложной ситуации ему хотелось, чтобы мистер Харрис поддержал его хотя бы взглядом. Дэни вполне устроило бы, если б тот молча дал понять, что уж он-то как никто знает и помнит, кто доставил в редакцию дневники и уговорил его опубликовать их. Не то чтобы Дэни ожидал, что теперь его начальник бросится советоваться с ним по всем насущным делам. Однако уж точно он не заслужил такого нелепого вопроса. Успех! «Значит, по вашему мнению, идет дождь?» – мог бы точно с тем же выражением живейшего внимания поинтересоваться мистер Харрис, от чьего проницательного взгляда наверняка не укрылись ни размазанная по лбу мокрая челка Хьюза, ни стекающие с промокшего плаща на пол струйки воды. И опять Дэни померещилась эта подсматривающая в щелочки глаз усмешка. Как ни сокрушался он по поводу манеры мистера Харриса, ему ничего не оставалось, как поддержать беседу в предложенном стиле.

– Несомненный. Как же иначе? – Дэни облизал пересохшие губы. Дело не в волнении, всё проклятый кофе. – Нам пишут со всех концов. Интересуются, когда же продолжение. Разве это не подтверждает…

– В известном смысле да. Пишут. – Мистер Харрис повернулся на бок и высвободил из-под локтя смятые конверты. Что касается поступающей в редакцию корреспонденции, неоспоримое преимущество главного редактора состояло в том, что некоторые предпочитали писать лично ему. Мистер Харрис подтвердил, что среди них встречаются довольно занятные люди.

– Скажу больше, – добавил он, – возможно, вы будете удивлены, но наша инициатива получила неожиданный отклик. По крайней мере, для меня. Добытые вами дневники занятным образом пробудили к жизни аналогичные материалы. Догадываетесь, о чем я?

– Неужели… – Дэни не мог поверить собственным ушам, – нашлись еще чьи-то воспоминания?!

– Именно так. И обладатели предлагают их к печати. Заметьте, не кому-то, а нам.

Вот это да! Блаженство Дэни за секунду превзошло все прежние пики. За последние месяцы он понемногу свыкся с мыслью, что и миру придется привыкнуть, что он, Дэниэл Хьюз, совершил поистине переворот в области литературных раскопок, если можно так выразиться. Однако, если только он правильно понял этого, что уж говорить, странноватого мистера Харриса, намечается прямо-таки революция в области… Дэни не знал, как правильно назвать эту область, но не сомневался, что она необъятная: перед глазами запрыгали заголовки про мировое достояние, многовековое наследие, развенчание великой лжи предков и т. п. Вдогонку им Дэни, разглядевший, что пачка конвертов довольно внушительна, мысленно отправил в тираж и статью про лавину сенсационных находок. Даже ему, скромняге, казалось сказкой, что не кто-нибудь, а он, простой, лишенный тщеславия малый, вызвал этот восхитительный эффект домино (кажется, это понятие сюда подходит, хотя он не уверен). Самым вожделенным звуком для журналистского уха, несомненно, является хлопо́к лопнувшего мифа. Даже в том случае, когда сам миф этому уху ни о чем не говорит. В том числе и тогда, когда ухо не в состоянии отличить собственно миф от авторской выдумки. Дэни искренне не хотелось погрязнуть в слишком глубоких размышлениях, ибо все те немногие случаи, когда он позволял себя в них увлечь, обернулись пустой тратой времени. Поэтому он сосредоточился на единственном имеющем значение выводе: раз уж случилось так, что лично ему довелось разоблачить Холмса, сорвать с него маску совершенства, теперь-то он уж точно не намерен останавливаться на достигнутом. День за днем, неустанно продираясь через каракули доктора Уотсона и инспектора Лестрейда (оба почерка оказались далеки от изящества), он подбирался всё ближе к разгадке роли самого Конан Дойла. И пусть он его не читал, это неважно, зато теперь он читает про него – и очень скоро узнает, возможно, не самые приятные вещи. И тут уж без обид, правда превыше всего! Заколотившееся от радости сердце подсказывало, что мятые конверты помогут надежнее пригвоздить величайшего писателя к позорному столбу.

Однако для начала Дэни всё же осторожно поинтересовался, что в них. На это мистер Харрис заметил, что с содержанием он еще не ознакомился и, скорее всего, предоставит это право ему, первооткрывателю, но главное не что, а кто. Кто именно присылает подобные сокровища. Кое-что он тут отложил и предлагает пройтись по порядку.

Открывающаяся перспектива захватила Хьюза с профессиональной стороны настолько, что внезапная смена темы нисколько не помешала процессу детального анализа ситуации. Дэни лишь слегка удивился, когда вместо ожидавшегося разговора о Холмсе мистер Харрис поинтересовался, читал ли его сотрудник что-либо из сочинений Агаты Кристи, желательно о чрезвычайно прозорливой старушке из деревни Сент-Мэри-Мид. Дэни честно признался, что не читал, но слышал, что истории Агаты Кристи считаются самыми запутанными в мире и ни один читатель, будь то профессор Оксфорда, бедуин или даже китаец с его маджонгом, не в состоянии их распутать. Всё так же улыбаясь и нежно постукивая пальцами себе по брюшку, мистер Харрис предложил допустить гипотетически, что раз уж ему, Дэниэлу Хьюзу, удалось посрамить скептиков и доказать существование самого Шерлока Холмса, то чрезвычайно прозорливая старушка в смысле своих прав на жизнь ничем не хуже и у них с Дэни нет никаких оснований для предосудительного скепсиса в отношении почтенной женщины. И тогда, если это подтвердится, продолжил развивать мысль мистер Харрис, Агата Кристи из блистательной сочинительницы превратится в посредственную пересказчицу чужих историй, по-видимому самой старушки, потому и донесенных до читателей в том самом запутанном виде, что не только сама не сумела их распутать, но и добавила путаницы от себя лично. Такая мысль показалась Дэни одновременно и многообещающей, и вполне разумной. Тем более что уже имеются обнадеживающие сведения. Деревенька такая в самом деле существует. Ее мистеру Харрису показал на карте внук прозорливой старушки, пожелавший продать газете «мемуары своей славной бабушки о ее захватывающих похождениях». По счастью, «похождения» – это не то, о чем можно было бы подумать. Речь исключительно о расследованиях, прославивших старушку, однако мистер Харрис счел нужным отдельно спросить Дэни, знаком ли он с личностью Джейн Марпл и не смущает ли его что-либо в такой формулировке, а именно насчет потомка.

– Нет, не знаком, – снова честно ответил Дэни и, проигнорировав подсказку, добавил, что со своей стороны будет ужасно рад познакомиться и может заняться подготовкой таких замечательных мемуаров сразу же, как только завершится публикация материалов о Холмсе.

– И много он запросил? – вежливо поинтересовался Дэни, заметив, что мистер Харрис задумчиво переваривает его ответ.

– Кто? – чуть приподнялся от удивления мистер Харрис.

– Этот внук, – пояснил Дэни и, решив быть снисходительнее к слабостям главного редактора, уточнил: – За дневники, я хотел сказать.

– Так я и думал, – заключил мистер Харрис вместо ответа и, грустно вздохнув, взялся вводить Дэни в курс дела. Мисс Марпл – старая дева. Детективша, избравшая своим методом не имеющее аналогов целомудрие и раскрывшая с помощью этой удивительной тактики примерно полторы тысячи убийств, которые чаще всего происходили в непосредственной близости от нее и были вызваны, по всей вероятности, всплеском раздражения у обычных смертных от такого вызывающего ее поведения. На всякий случай мистер Харрис хотел бы уточнить: возможно, Дэни понимает в жизни побольше него и сумеет втолковать ему суть понятия «внук старой девы». Особы, чья разборчивость в выборе преступника уступала в смысле критичности лишь тому же ее качеству, только касающемуся известных связей, случающихся между мужчинами и женщинами. Настолько, что в последнем случае разборчивость означала тотальное отрицание.

– Это точно? – спросил Дэни с такой подкупающей непосредственностью, что мистеру Харрису пришлось заключить, отчасти вслух, что усердие и легкость на подъем не всегда способны компенсировать отсутствие интуиции и нюха на такую вот тухлятину, которую теперь, благодаря усердию Дэни и этой самой легкости, придется расхлебывать им всем, а в особенности ему, мистеру Харрису.

Но Дэни не сдавался, и не только из желания со своей умудренной опытом стороны поддержать пошатнувшегося начальника. Во избежание краха его голова готова была генерировать собственные версии, хитроумием не уступающие изобретательности старушки. Может быть, в данном случае упомянутые похождения – это как раз то самое, о чем хоть и неловко думать, а всё ж таки порой приходится, и дева не настолько невинна, насколько стара? И тогда ее внук – никакое не чудо, не бессмыслица, а вполне реальное явление и они имеют дело с плодом внебрачной связи?

В смелости своего предположения Дэни быстро убедился по округлившимся глазам мистера Харриса. После чего главный редактор, смиренно скрестив руки на животе, разъяснил ему, что самое большее, что мисс Марпл позволила за всю жизнь мужчинам, это подержать клубок ниток во время вязания. И то такой чести удостаивались лишь особенные мужчины, можно сказать интеллектуальная элита мужской половины тогдашней Британии. А именно в клубок, как в спасательный круг, вцеплялись утопающие в собственной незадачливости лучшие полицейские Скотленд-Ярда. Для всякого такого инспектора, в чью сторону мисс Марпл протягивала то ли жилистую руку для помощи, то ли энергичную ногу для пинка, этот ритуал с клубком был тем «самым темным часом перед рассветом», моментом кульминации депрессии от безуспешных потуг, когда он, явившись с набухшими от слез глазами, падал в кресло напротив нее и хватал с ее острых, как колья забора, коленей пряжу с единственной мыслью: во сколько раз придется сложить нить, чтобы удавка прочностью сгодилась для суицида. В этот момент старушка, поправив съехавший к носу чепец, меланхолично выбубнивала белыми с рябыми пятнышками губами имя убийцы, после чего бравый инспектор под воздействием сложной смеси чувств – от мистического ужаса и преклонения перед ее даром до отвращения к собственной никчемности – терял остатки рассудка и с воем ослепшего от безумия лося убегал прочь. Каждый убийца рыдал от счастья, что его преступление раскрыла именно она. Каждый полицейский делал то же самое и тоже от счастья, что ему довелось присутствовать при историческом событии. Так и рыдали, встав перед ней на колени, обнявшись и не стесняясь своих слез, – обагривший свои руки кровью злодей и страж закона. Любовь – единственный неизвращенный путь к откровению. Так стоит ли удивляться, что благоговение перед мисс Марпл сближало до родства, пусть и ненадолго, преступление и правосудие? Дэни пришлось поверить мистеру Харрису на слово, что удивляться не стоит.