Я про себя отметил, что она гораздо добрее шамана. Ведь даже Лили, к которой она первое время ревновала, едой никогда не обижала. А если я брал со стола дополнительный кусок мяса, чтобы поделить между своими рабами, она не возражала, хотя всегда норовила отнести добавку к женским хижинам — сама.
Уходить из дома я решил сразу же. Не стоило затягивать, пока шаман не передумал или не изобрел новую хитроумную ловушку. Я взял с собой нож, якобы, чтобы срезать траву, переоделся и вышел из дома. Харун, как я и предполагал, уже топтался у моего порога, занятый какой-то мелкой работой. Он поднял на меня взгляд, полный привычного дружелюбия и радости при виде хозяина — то есть, меня.
Глава 21
Харун, как я и предполагал, уже топтался у моего порога, занятый какой-то мелкой работой. Он поднял на меня взгляд, полный привычного дружелюбия и радости при виде хозяина — то есть, меня.
— Бросай все, — сказал я ему, стараясь придать своему голосу некую серьёзность, — Нам предстоит важное дело. Шаман благословил нас на поиски редкой травы, показанной мне в видении. Это приказ самого Говорящего с духами. Собирайся, возьми только мой мешок.
Раб, не задавая лишних вопросов, покорно кивнул и начал собирать свои скудные пожитки: свернул в тугой узел потёртый плащ с кожаной нашивкой на плечах — на случай ливня. Я наблюдал за ним, испытывая странное смешение презрения, злорадства и, как ни странно — жалости.
По пути к лесу я старался вести себя непринужденно, обмениваясь с рабом обыденными фразами. Я рассказывал ему о том, как важно собирать эту траву для моего «мыла», как это улучшит моё благосостояние, и насколько сытнее будет жить ему самому.
Я знал, что он будет молчать, но его молчание было лишь временной передышкой. В голове моей стучала неумолимая мысль:
«Заргас, ты думал, что перехитрил меня. Ты думал, что отправив раба, ты узнаешь мой секрет⁈ Но ты лишь подписал ему смертный приговор». Я настраивал себя на предстоящее, и давалось это значительно легче, чем тогда, когда мне надо было убить старого шамана из чужой деревни.
Солнечные лучи, пробиваясь сквозь густую листву, рисовали на земле причудливые узоры, освещая пыль, поднимающуюся под нашими ногами. Все вокруг дышало покоем, но мои мысли были далеки от безмятежности. Я наблюдал за рабом, за его покорностью, за тем, как он старается не отставать, но и не опережать меня. И в этой картине спокойствия и природной гармонии меня вдруг охватило острое, обжигающее чувство оторопи от самого себя.
Когда я стал таким⁈ Когда мысль об убийстве стала для меня просто еще одним пунктом в списке дел, не вызывающим ни тени сомнений, ни укола совести? Я отношусь к предстоящему убийству почти как к работе: серьёзно, но без излишнего трепета и душевных терзаний.
Еще недавно я бы ужаснулся от одной только мысли о такой смерти. Никогда не мечтал причинить вред другому человеку, даже самому мерзкому, что уж говорить о желании убивать. Но теперь… теперь это казалось мне необходимостью. Средством. Всего лишь инструментом для достижения целей. Прямо по пунктам: 1. Сместить шамана. 2. Сохранить свои секреты.
Неужели это моя новая реальность? Этот циничный, расчетливый, готовый на все подонок — это и есть я?
«Боже, Макс, что с тобой стало?» — пронеслось в голове. Но ответа не последовало, лишь появилась холодная уверенность в правильности выбранного пути. Я оглядывался на идущего позади меня Харуна, и в его лице, когда он изредка поднимал на меня взгляд, я видел лишь спокойствие.
Он был пешкой в моей игре, инструментом, который поможет мне достичь цели. И я знал, что как только он исполнит свою роль, его путь тоже закончится. Мне почти не оставляли выбора. Мои секреты, моя собственная жизнь — все это было на кону. И я был готов заплатить любую цену, чтобы сохранить это. Даже если цена — чужая жизнь.
Мы шли всё дальше, углубляясь в чащу, где знакомые тропинки сменились едва заметными тропами. Воздух стал гуще, наполнился запахом влажной земли, прелой листвы и чего-то ещё, острого и травянистого — возможно, той самой травы из моего выдуманного видения.
Я внимательно вглядывался в окружение, делая вид, что ищу нечто конкретное, хотя мой взгляд скользил мимо растений, цепляясь за рельеф местности, ища подходящее место. Мне нужно было увести его подальше, в такое глухое место, откуда до деревни не донесётся даже крик.
Харун шёл за мной безмолвно, но его молчание было не пустым — оно было наполнено доверием. И в этой тишине мои мысли зазвучали с пугающей ясностью.
«Он предал меня, — сурово напоминал я себе, — он всего лишь инструмент. Его чувства, его прошлое, его тихая доброта — всё это иллюзия, пелена, закрывающая суть: он угроза. Он — сучка Заргаса. А главное — он сам выбрал этот путь! Никто не мешал ему придти ко мне и всё рассказать…».
С каждым шагом этот внутренний диалог становился всё жёстче, безжалостнее, выжигая последние крохи сомнений. Но я всё равно не решался… мне было тяжело. Очень тяжело.
Мы брели в неизвестном направление, наверное, около трёх часов. Я тупо шёл вперёд, пытаясь настроить себя на убийство. И, наконец, решился, когда мы оказались на небольшой прогалине правее берега реки. Берег здесь был очень высоким и река, зажатая между двумя каменными стенами, изрядно шумела.
Мы пришли на возвышение, окружённое плотным кольцом старых деревьев. Посередине — обнажённый корень огромного то ли дуба, то ли чего-то подобного, вывороченный когда-то бурей, образующий естественный, скрытый от посторонних глаз бугор. Земля здесь была мягкой, рыхлой.
«Идеально», — промелькнуло во мне с леденящей душу деловитостью. Я остановился, обернулся к Харуну и указал на траву у подножия коряги.
— Вот она. Видишь, те листья? Собирай аккуратно, только самые верхние побеги. Я осмотрюсь вокруг, поищу ещё.
Он покорно кивнул, поставил свой пустой мешок на землю и, присев на корточки, начал работу. Его спина, согнутая в унизительной, привычной позе, была обращена ко мне. Сердце заколотилось где-то в горле, пульсируя в висках тяжёлым, мерным гулом. Время словно сжалось, превратившись в плотную, вязкую субстанцию.
Я видел каждую подробность: как шевелятся его плечи, как сквозь прореху в рубахе проглядывает старая рубцовая полоса на смуглой коже, как мошка кружит над его затылком. Моя рука сама потянулась к ножу за поясом. Металл был холодным, даже сквозь кожаную обёртку рукояти. В этот миг я отрешённо заметил, что мои пальцы не дрожат. Совсем. Во мне была только цепкая, уверенная сила.
Когда я сделал бесшумный шаг вперёд, а тень моя накрыла его сгорбленную фигуру, Харун вдруг заговорил, не оборачиваясь.
— Хозяин, — сказал он, — здесь, у корня, растёт ещё одна трава. Вот… Видишь? С красными прожилками на стебле. Она… она ядовитая. Её нельзя смешивать ни с чем! Я видел такое в детстве, в наших горах. Скотина, которая её съедала, умирала в муках. Может, нам нужно поискать вашу трав в другом месте? А то… вдруг она перемешалась?
Он произнёс это с той же простой, будничной заботой, с которой чинил сеть или выбивал шкуру. С заботой о деле, о результате. Эти слова повисли в воздухе, обретя физическую тяжесть. Они ударили в меня не в грудь, а куда-то глубже, в то самое место, где только что царила холодная решимость, и разнесли её в клочья.
Внезапно я с предельной, мучительной ясностью увидел всю абсурдную чудовищность замысла. Передо мной был не «инструмент», не «пешка», не «угроза». Передо мной был человек. Простой, несвободный, сломанный судьбой человек, который в последние мгновения своей невольничьей жизни думал не о себе, а о том, как аккуратнее выполнить приказ и уберечь работу от случайной примеси.