Впереди пограничных застав: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Фашист сделал очередной заход, но снова открыл огонь слишком рано, и цепочки черных султанчиков вспороли землю правее.

Демидов погрозил летчику увесистым кулаком и, выбравшись из воронки, продолжил путь в свой полк. Им овладело спокойствие — на фронте он был не первый день, встречался с опасностями посерьезнее.

Гитлеровец зашел еще раз. Демидов укрылся за кучкой почерневшей соломы — с прошлого года не убрали — и стал следить, когда фашист начнет пикировать. А тот, видно, тоже не спускал с Демидова глаз, направил нос самолета как раз на кучку соломы. Демидов выждал удобный момент и нажал на спуск пистолета. Выстрела, однако, не последовало: кончились патроны.

Теперь Демидов был совсем безоружным. А летчик по-прежнему строчил из пулемета длинными очередями, делал заход за заходом. В конце концов он, очевидно, сообразил, что так ему со своим противником не разделаться, и швырнул бомбу. Демидов почувствовал, как тугая волна подхватила его и подбросила в воздух. Потом его ударило о землю, да так, словно сердце разорвалось. Боль была невыносимая.

Демидов сразу же хотел вскочить — не смог. Не слушались ни руки, ни ноги. И тяжесть… Будто гора придавила. Ни шевельнуться, ни дохнуть. Надо как-то скорее сбросить с себя эту проклятую гору. Демидов собрал силы, напрягся и… открыл глаза.

Было темно, но он сразу узнал свою комнату: жидкий лунный свет, сочившийся в окно, обозначил контуры шифоньера, висевших над кроватью картин; и Демидов понял — поединок с гитлеровским летчиком ему приснился. Однако сердце болело наяву — дышать было тяжело, в груди покалывало.

Демидов полежал неподвижно, чтобы прийти в себя, успокоиться. Но время шло, а боль не отступала. Тогда он осторожно спустился с дивана, боясь, как бы не разбудить в соседней комнате жену и дочь, не зажигая света, стал искать в книжном шкафу валидол. Нечаянно задел деревянную статуэтку, и она с грохотом полетела на пол. Пришлось включать настольную лампу. К счастью, статуэтка не разбилась. Ему было бы очень жаль: столько он труда вложил в нее, вытачивая каждую детальку, каждую черточку. Бережно поставил статуэтку рядом с зеркальцем, из которого глянул на него одутловатый человек с уставшими бледно-коричневыми глазами.

— Так-то, брат, — невесело кивнул своему отражению в зеркале Демидов, сунул под язык таблетку, и во рту сразу приятно похолодело.

Демидов сел на диван, задумался. К чему приснился такой странный сон? Собственно, и сном-то его нельзя было назвать: правда, давно, еще в июле сорок третьего, но именно такой случай произошел с ним под Орлом. Тогда из штаба корпуса он возвращался в свой истребительный противотанковый артиллерийский полк. Фашистский летчик долго гонялся за ним, а сделать так ничего и не сумел — бомба была маленькая, упала далековато, и Демидова лишь слегка оглушило. А вот чуть позже его на самом деле очень тяжело ранило. Пуля крупнокалиберного пулемета разворотила живот, и для всех, в том числе и для врачей, казалось чудом, что он выжил.

«Молодой был, сильный, здоровый, — улыбнулся Демидов и тут же грустно вздохнул: — А теперь? Укатали сивку крутые горки».

Не первый раз за последнее время просыпался он от сердечной боли. Поначалу не придавал ей особого значения — пройдет. Однако приступы учащались, становились все болезненнее. А сегодня особенно было плохо.

«Неужели конец?» — шевельнулась мысль.

Подумал не о смерти, о службе подумал. Как он жить будет без всех этих Ивановых, Кузнецовых, Смирновых — таких разных, непохожих один на другого, но одинаково славных ребят, как жить без лаконичных команд, строгого распорядка дня, учений, разборов стрельб, маршей? С восемнадцати лет он в армии. Учился, воевал, снова учился. Нелегко давалась служба, покидала его судьба по белу свету, а разве променял бы ее на другую? И ничего, что кто-то обошел его по служебной лестнице, вырос до генерала, соединением командует, зато батальон у него — другим на зависть. И в службе и в дружбе — семья единая. В каждом уверен — не подведут… Вдруг закралось сомнение: а в каждом ли? И в новом командире роты капитане Подгурском тоже? Самоуверенном и не очень-то общительном? Верно, исполнителен до педантичности, верно и другое — исключительно требователен к себе и подчиненным. Но кажется, слишком уж он играет на публику — не упустит случая, чтобы не показать свои знания, не продемонстрировать умение командовать. А такие, Демидов знал по опыту, не очень-то искусны да расторопны в деле. В общем, Подгурский не нравился.

Пронзительный телефонный звонок оборвал размышления Демидова. Едва приложил трубку к уху, услышал взволнованный голос дежурного:

— Товарищ подполковник, тревога! Машина за вами уже вышла.

И боли в сердце, и вызванные ими горькие раздумья развеялись мгновенно. Такова уж магическая сила этого короткого слова — тревога. Сколько раз слышал его Демидов, а и после войны не мог привыкнуть, что это всего-навсего учеба, проверка боеготовности. В мире очень уж неспокойно, всякое может случиться.

К этой мысли Демидов приучил не только себя, крепко-накрепко внушил ее и подчиненным. Потому-то к его приезду в городок весь батальон был уже в сборе.

«Золотые парни! — мысленно похвалил понтонеров Демидов, но виду, что доволен, не подал — рано. — Посмотрим, как будет дальше».

Задачу батальон получил нетрудную и в то же время непростую — построить мост через Одру в кратчайший срок. Именно с этого начались для понтонеров учения, о которых впоследствии ТАСС сообщало:

Приглушенно урча двигателями, с потушенными фарами, автомобили покинули военный городок. Демидов ехал в голове колонны. Подобранный, подтянутый, сосредоточенный, мысленно он был уже там, на берегу реки, в районе хутора Подлясный, где приказано навести переправу. Лишь однажды, когда на окраине города промелькнул дом Казимира Рушкевича, оторвался он от своих мыслей. «Что-то давненько не навещал нас дед…»

С Рушкевичем они встретились нежданно-негаданно. Как-то Демидов, одевшись в штатское, пошел на рынок. Тут и услышал взволнованный окрик:

— Пане поручнику! Пане поручнику!..

Демидов остановился и удивленно посмотрел на сухопарого старика. Тот торопливо пробивался через толпу, широко раскинул руки для объятий.

— Пан плютоновы?[1] — не сразу узнал Демидов в старике фронтового однополчанина. — Ру… Рушкевич?

— Ну да, ну да! — просияла каждая морщинка на лице старика.

Их толкали, им наступали на ноги, сердито выговаривали, что встали на самом людном месте и загородили проход, — все бесполезно.

…В те далекие годы дружба Демидова и Рушкевича кое-кому казалась странной: советский офицер едва перешагнул за двадцатилетний рубеж, а польскому сержанту шел пятый десяток. Демидов командовал взводом, Рушкевич был в нем отделенным. Казалось бы, что могло быть у них общего? А было. Демидов уже тогда увлекался резьбой по дереву. Перед самой войной его скульптурки выставлялись даже в районном Доме культуры. А Рушкевич до оккупации гитлеровцами Польши был известным садовником в своей округе. Постоянное общение с деревом — у каждого, правда, по-своему — и роднило их, и служило неиссякаемой темой для разговоров: почему так долго живет на свете дуб? чем объяснить крепость яблони? оправдано ли пренебрежительное отношение некоторых людей к осине?

Как ни странно, но на рынке после стольких лет разлуки именно о своем увлечении начали они разговор.

— Значит, по-прежнему садоводством занимаетесь? — кивнул Демидов на саженцы, которые держал Рушкевич.

— Да, да. А вы как здесь оказались?

[1] Сержант (польск.).