В пасти «тигра»: читать начало книги онлайн

– Это мы так думаем, – серьезно ответил Коломеец. – Ты вот сейчас немцев видишь? Нет, не видишь. А они есть. Так и Бог. Мы его не видим и не верим в него, а это не значит, что его нет и он сейчас нас не видит. – Коломеец протянул Шуре котелок с уже остывшей кашей.

– Не знала, что вы верующий, – заметила девушка, принимая котелок и ставя его к себе на колени.

– Меня мать с отцом крестили при моем рождении, – ответил Коломеец. – Революция хотя и отрицала существование Всевышнего, так ведь это дело такое… Мало ли что мы отрицаем. А оно есть независимо от нашего отрицания. Вот и ты, а вернее, твое сердце независимо от тебя взяло и влюбилось в человека с первого взгляда. А какой он, этот человек, ты знаешь?

– Знаю, – уверенно тряхнула головой Шура. – Он самый что ни есть лучший человек во всем мире.

Коломеец скрыл улыбку, скользнувшую было по губам, и серьезно ответил:

– Вот я и говорю – сердцу не прикажешь. Не скажешь ему – люби того, а не этого. Так и с Богом. Если веришь в него, так как прикажешь сердцу не любить его. Ты ведь веришь, что капитан хороший человек? Веришь.

Коломеец замолчал, прислушиваясь к суете вокруг них. Переправа на левый берег Вислы шла своим чередом.

– Ладно, Шура, ешь да на ус мотай, что я тебе скажу. А скажу я тебе вот что. Напрасна та любовь, которая остается без ответа. Она только съест тебя. Высосет из тебя весь сок жизни до самой капельки. Ты ведь не маленькая и должна понимать, что капитан Шубин, какой бы он ни был расхороший и храбрый, не пара тебе.

– Почему это не пара? – Шура оторвалась от еды и возмущенно посмотрела на Коломейца.

– А потому. Он на сколько лет тебя старше? Вот то-то и оно… – несколько сердито ответил тот.

– Ну и что? Подумаешь, старше. Возраст для любви не помеха.

– Может, возраст и не помеха, – согласился Коломеец, – да вот только он-то тебя не любит. А может, у него жена есть или любимая женщина, а тут ты со своими детскими влюбленностями. Так ты, значит, не строй напрасных надежд, а лучше выбери для себя парня попроще и помоложе. Вон их сколько в нашей бригаде на тебя посматривает. Да вот хотя бы Кольку нашего возьми. Парень тоже, не хуже тебя, скоро совсем высохнет от любовной тоски.

– Колька? – Шура удивленно посмотрела на Коломейца. – С чего это вы взяли, что он в меня влюбился? Он надо мной только насмешничать и умеет. Постоянно дразнится и побольней уколоть словом норовит.

Механик-водитель усмехнулся и покачал головой.

– Ох, Шура, Шура, – сказал он. – Это так же явно, как то, что ты потеряла голову из-за капитана Шубина. А ты вот о чем подумай лучше. – Коломеец пристально посмотрел в глаза Шуры. – Готова ли ты тому, кого любишь сейчас, отдать всю свою жизнь? Не ту, что у нас с тобой осталась на этой войне. Мы с тобой не властны над смертью, под которой ходим каждый день и каждый час, а ту часть мирной жизни, что будет потом, когда эта страшная война закончится и наступит мир, а с ним и привычные послевоенные будни. Представь себя не возлюбленной капитана, а его женой, со всеми вытекающими из этого представления последствиями…

Он замолчал, и Шура, для которой откровения Коломейца стали большой новостью, вдруг впервые по-настоящему задумалась о своих чувствах к Шубину. Она и раньше думала о любви к неожиданно ворвавшемуся в ее жизнь капитану, но думала о ней отстраненно, как о чем-то эфемерном и прекрасном. Она ни разу не представила себя в роли жены Шубина, ни разу не подумала о том, что ей придется стирать его белье или готовить ему обеды. Она не мыслила о своей любви с практичной точки зрения, представляя себя лишь в объятиях Глеба, и думала о его поцелуях…

И вдруг ее девичьи мечты стали не просто мечтами, а образами. И эти образы разительно отличались от тех, что она напридумывала себе ранее. Она видела себя в фартуке на кухне в окружении кучи ребятишек. Она пыталась представить рядом с собой Глеба и то, как она кормит его борщом или вареной картошкой… Но его фигура отчего-то расплывалась и никак не хотела вставляться в ее представления о семейной жизни. Она хмурилась, пыталась настроить себя, представить Шубина в роли своего мужа, но у нее ничего не получалось. Но зато к ней в мысли все настойчивей и настойчивей влезал образ Кольки. Она гнала его, злилась на саму себя, пыталась сменить его образ на образ Шубина, но это у нее плохо получалось. Шура от досады даже жевать перестала. Так и застыла с ложкой в руках и с полным ртом каши.

К Коломейцу и Шуре подошел двадцатидвухлетний танкист – Колька Ревунец, служивший заряжающим на танке.

– Вы чего не спите? Говорят, скоро наша очередь переправляться. Я только что от Слюсаренко, он сказал, что…

Он не договорил. Александра вскочила и, опрокинув котелок с недоеденной кашей наземь, умчалась в сторону реки.

– Чего это с Катигорошком случилось? – удивленно посмотрел Ревунец на механика-водителя, который с не меньшим удивлением смотрел вслед умчавшейся Шуре. – Мухи вроде не летают. Поздно уже.

– Зато комаров много, – хлопнул себя по шее Коломеец и тоже встал.

Он притоптал уже начинавший и без того потухать костерок и, повернувшись к Ревунцу, спросил:

– Так что там командир сказал?

– Говорит, что через час для нашей бригады уже будут готовы плоты для переброски на тот берег. – Колька все еще не отрывал взгляда от той стороны, куда умчалась Шура.

– Ну, раз так, то пойдем, подготовим машину, – отмахиваясь от ставших совсем уж назойливыми комаров, позвал Кольку Коломеец.

– Удивительно, что немцы до сих пор не бьют по переправе, – заметил Ревунец, следуя за механиком-водителем и время от времени оглядываясь на реку. – Неужели так и будем их гнать до самой Варшавы?

Едва он произнес эти слова, как вдалеке, со стороны реки, раздалась канонада. По звуку танкисты определили, что бьет немецкая артиллерия.

– Ага, держи карман шире. Можешь еще и шлем снять и его подставить, – усмехнулся Коломеец. – Немцы, пока мы в их Силезию не войдем и их заводы не захватим, будут еще нам много пакостей делать. Наверняка что-то опять задумали, раз притихли. Погоди, все еще впереди. Не думаю я, что они нас так просто к Сандомиру пропустят.

– Где это они колотят? Явно не рядом с нашей переправой, – прислушался Колька.