Крест княгини Тенишевой: читать начало книги онлайн

Витя сам напросился ехать в Москву с Таисией Кирилловной. И вот надо же, как нехорошо это обернулось. Вообще-то Витя был спокойный, нервной в их семье считалась Кристина, а Витя, напротив, обычно выступал стабилизатором ее высокого нервного напряжения. Сердился он редко, но именно поэтому метко. Вспылил там в Москве Витя неожиданно и совершенно некстати. Кристина с ним уже разговаривала несколько раз по телефону и о произошедшем знала от него. Таисии Кирилловне она позвонила, чтобы уточнить ее реакцию. Да, Волохова рассердилась всерьез. Плохо.

Вите не надо было ехать, конечно. Он сильно переживал за музей. Вспылить он мог только защищая жену или музей — Кристина об этом хорошо знала.

Витя рассказал ей по телефону, что, поругавшись с олигархом, не захотел возвращаться вместе с Таисией Кирилловной: «Будет зудеть всю дорогу…» — признался он жене. Ни в какую Третьяковку он не пошел, а сходил на утреннюю службу в церковь, куда передали крест, чтобы взглянуть на него «вживую». Крест вынесли на причастие, как олигарх и говорил — хоть здесь не соврал. Причастившиеся подходили, прикладывались к кресту, Вите тоже захотелось посмотреть на крест поближе, он даже подумал — а не причаститься ли? Но что-то остановило. Муркин был некрещеный и неверующий. Агностик — как он себя называл. Он пробился сквозь очередь, стоял поблизости от батюшки и сумел разглядеть: крест тот самый, что на фотографии, очень красивый, явно старинный. Вот бы такой в музей!

Рассказывал он все это Кристине почти спокойно. Сказал, что ночевал в хостеле, недорого, а сейчас уже едет в Ласточке, скоро в Смоленске будет.

Хорошая жена всегда мужа поддержит. Кристина постаралась Витю успокоить: мол, ничего страшного не произошло. Так этому олигарху и надо, а то ишь, распустились. «Все ты, Витя, правильно сделал. Хорошо, что правду высказал, — говорила она. — Олигарх долбаный сам виноват — нарвался».

«Долбаный олигарх» в этот день и в следующие про Муркина совсем не думал. За четыре дня в Сургуте, увлеченный делами фирмы, Петр Алексеевич ни разу не вспомнил про неприятный предотъездный инцидент со смоленскими музейщиками. Случай был незначительный, мелкий на фоне его богатой событиями жизни. О судьбе креста Кружков тоже не беспокоился: он твердо знал, что менять ничего не станет. Тенишевский — не Тенишевский… какая разница! Крест уже подарен церкви, не забирать же подарок! Так что продолжать дискуссию с музейщиками он не станет, а если эти смоленские друзья приедут опять, их не примет. Опытный бизнесмен, он уже давно привык делать только то, что ему интересно и выгодно. Однако Петр Алексеевич был любознательный, его всегда интересовал путь, который прошли попавшие ему в руки артефакты до встречи с ним. Разобраться, как попал в Канаду крест, ему было любопытно. Хотелось бы также понять Тенишеву и других людей, которых описывает в своем дневнике Базанкур. Да и сама журналистка показалась ему интересной, нетривиальной личностью. Поэтому утром двадцать девятого, отправляясь в аэропорт (а там три часа в бизнес-классе — и Шереметьево), он вспомнил про планшет с материалами о Тенишевой и открыл их на той странице, на которой остановился еще в Москве, до встречи со скандальным и хамоватым смоленским музейщиком. Начало увлекло сразу. «О, наконец-то про Рериха! Это уже ближе к кресту», — подумал Кружков и погрузился в чтение.

8 глава. 20 июня 1909 года. Разговоры в гостиной.

Накануне приехал Рерих с женой. С их приездом жизнь в Талашкине заметно оживилась. Рерих гостил здесь не первый раз. У него был давний и очень хороший контакт с хозяйкой имения. Мария Клавдиевна его высоко ценила, их мнения об искусстве и людях сходились всегда.

После ужина, как обычно, собрались в гостиной. Обе хозяйки с приездом новых гостей стали еще радушнее… Рерих был один из немногих (а точнее, один из двух — вторым был Врубель) известных художников, с которыми у Тенишевой полностью совпадали взгляды: на людей, на политику, на искусство — на все. В вечерней гостиной на этот раз не устраивалось общего чтения. Гости рассредоточились по всей огромной комнате: за маленькими столиками, а также на диванах и креслах, читали, рассматривали альбомы, негромко беседовали. Некоторые пили чай.

Самая многочисленная группа расположилась на круглом диване с цветами в центре. Здесь были Тенишева, Четвертинская, Рерихи, Лидин, Рябушинские, сопровождающая Рябушинских мисс Роджерсон и Базанкур. Сначала, как водится, перемыли косточки старым знакомым. Двое из присутствуюущих — Базанкур и мисс Роджерсон — обсуждаемых лиц не знали вовсе, не были знакомы с ними лично. Они в беседе почти не участвовали. Вера и Надин Рябушинские находились в курсе лишь отчасти, Лидин своего мнения не имел и выступал в данном случае в качестве тени Марии Клавдиевны. А вот обе княгини и Рерихи в этом кругу жили. Теперь, обрадовавшись долгожданной встрече, единомышленники завязали оживленную светскую беседу со значительной долей злословия. Присутствие посторонних их не смущало, да и какие же это посторонние?! Это все люди «из окружения Тенишевой», потому и находятся здесь!

— Дягилев-то русский балет задумал в Париже воссоздать! — начал Рерих.

— За что он только не берется! — осуждающе вздохнула Четвертинская.

— Наш пострел везде поспел! — поддержал Лидин.

— Если он проявит такой же апломб, как при создании «Мира Искусства», вряд ли ему удастся эта затея. — резюмировала Тенишева. Некогда она спонсировала этот журнал и рассорилась с руководителями. Поэтому Дягилева не любила. — Он считается только с собой, — добавила она. — А это не идет на пользу дела.

Столь же неодобрительно отозвались о Баксте, упомянули Иду Рубинштейн, осудив ее слишком откровенные танцевальные костюмы.

— Я не ханжа, но она совсем потеряла чувство меры. Это уже болезнь, на грани маразма. Мы перед отъездом видели ее на сцене — она танцевала совсем голая! — сказала Вера Рябушинская. Надин поддержала ее, состроив иронически-унылую физиономию и печально кивая при этом.

Больше всего злобы вызвал Репин. Тенишева в свое время общалась с этим известным художником много, и он раздражал ее меркантильностью: в его манере было долго и настойчиво напрашиваться на написание портрета, а потом требовать за него большие деньги. Причем, с Тенишевыми этот финт он совершал неоднократно.

— Ни мне, ни князю, разумеется не было жалко денег, но зачем же притворяться другом? — пожимала плечами Мария Клавдиевна. — Кстати, эти портреты мне не нравятся, а уж Вячеслав их совершенно не одобрял. Он и принимал-то Репина, главным образом, из снисхождения к моим прихотям.

— Репин художник посредственный, — добавил Лидин. — его слава сильно раздута.

И все согласились, а кто не согласился, тот промолчал.

Почти не принимавшие участия в общей беседе мисс Роджерсон и Ольга Базанкур испытывали разные чувства. Англичанка не слишком вникала в смысл неинтересного для нее разговора, отмечая только новые русские обороты и незнакомые слова. Она была практична и, присутствуя (как она считала, по служебной обязанности) в обществе хорошо образованных носителей языка, старалась умножить свои лингвистические познания. Ольга Георгиевна, напротив, с большим вниманием погружалась в содержание диалога. Хотя говорили о личных качествах знаменитых людей, которые были ей хорошо известны как читательнице журналов и носительнице русской культуры, Ольга не имела с ними личного знакомства и потому ничего не могла добавить в общий разговор. Однако ее чрезвычайно занимала эмоциональная сторона беседы. Общество было новое для нее и сами присутствующие интересовали ее даже более, чем те, о ком они вели речь.

«Сплошное злословие! — думала она. — Не ожидала от них! Ни о ком ни одного доброго слова! Я и сама не слишком добра, и тоже могу острое словцо запустить, но меня оправдывают тяжелые жизненные обстоятельства, мой трудный путь… А они — то с чего озлобились? У них ведь все прекрасно, и без особых усилий с их стороны идет. Рерих знаменит и прекрасно зарабатывает, он очень богат, о Тенишевой и не говорю, в райском саду живет, Рябушинские вообще никаких трудностей в жизни не видели и не увидят, их жизнь как по маслу расписана от рождения и на годы вперед, особенно у Надин… И такая злоба!».

Наконец, перешли к обсуждению статей Жиркевича. Здесь и Базанкур могла принять участие в разговоре: дело это ее интересовало и она была в нем на стороне княгини.

— Этот человек не один год поливает меня грязью не только из мелкой зависти, но еще и потому, что я отказалась с ним дружить, чего он очень добивался в начале нашего знакомства. А я почувствовала его мелкую душу и, естественно, в друзья не приняла, — с негодованием сказала Тенишева. — Я вам очень благодарна, Николай Константинович, за вашу поддержку в этом деле.

Четвертинская энергично закивала.

— На него не стоило бы вообще обращать внимания, но его статьи, как ни странно, влияют на общественное мнение. С его стороны это мелкая месть. Он ведь и стихи свои посылал Мане, и фотографию просил подписать. И даже продать «якобы артефакт» пытался — безвкусная, не имеющая художественной ценности вещь, Маня ему отказала. Тут и пошло-поехало.

— Человек крайне неприятный, низкий, — согласился Рерих. — Я внимательно слежу за полемикой в журналах. Он постоянно передергивает в споре. Это какой-то шулер. Такие, к сожалению, часто выигрывают.

— Да, согласна с вами! Но прежде всего он демагог! — подхватила и Базанкур. — Бездоказательно приписывая Марии Клавдиевне личный интерес, он абсолютно игнорирует ее истинную заинтересованность в сохранении приобретаемых артефактов. Ведь некоторые скупали священные предметы на слом и для переплавки! Не только смоляне, но и из Киева приезжали, чтобы купить, и нередко на переплавку. Ризница продавала, не вдаваясь в подробности, как будет использована вещь. На это Жиркевич не обращает внимания! Апеллируя якобы к интересам церкви, он умело лавирует, обходит этот момент молчанием.

— Мне просто больно было смотреть, как сторожа кидали на пол священные предметы. А люди, пришедшие, как и я, что-то выбрать, переворачивали их ногами — вот их отношение к святыням. Да они все переплавят! Я уже из-за этого старалась больше купить — чтобы спасти эти вещи. — Тенишева говорила с неподдельной горечью. А теперь городские власти не принимают мой дар, потому что музей надо ведь и содержать… Но я добьюсь своего!

— Не переживайте, Мария Клавдиевна, мы с вами, мы вместе и мы обязательно победим! И вы знаете… Давненько не слышал я вашего пения! Признаться, я надеялся услышать его сегодня. Спойте нам сейчас, — попросил Рерих.