Дело: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но главное те в этом. Борьба вокруг дела о подлоге становится особенно острой из-за самой личности Говарда — из-за его политических взглядов и его характера. Дело в том, что Дональд Говард в среде преподавателей университета всегда был белой вороной — он «красный». К тому же он человек своеобразного и нелегкого характера, он резок, прямолинеен, несколько угрюм, жестко несгибаем в своих принципах и вдобавок относится к своим бывшим коллегам с явной враждебностью, с недоверием и изрядной долей презрения.

Враждебность вполне обоюдна. Противники Говарда — закоренелые консерваторы, такие как Найтингэйл, Г.-С. Кларк, бешено ненавидят его и готовы на все, лишь бы не допустить пересмотра дела и возвращения этого человека в университет. Но даже сторонники Говарда — и оба брата Эллиот, и аристократический Скэффингтон, и Фрэнсис Гетлиф — все они считают его неприятнейшей, несносной личностью, и лишь желание во что бы то ни стало восстановить справедливость заставляет их бороться за этого глубоко чуждого и антипатичного им человека.

Проговардовская партия собирает большинство голосов и добивается пересмотра, дела, но суд старейшин остается при своем мнении и отказывается восстановить Говарда в правах. Угрожая публичной оглаской дела, Скэффингтон и его друзья все же добиваются третьего суда, который происходит с участием двух юристов, представляющих обе партии. Одним из этих юристов оказывается Люис Эллиот.

Сначала обстановка складывается неблагоприятно для Говарда, но затем Люис Эллиот и его сторонники бросают на стол неожиданный для своих оппонентов козырь. Они устами Фрэнсиса Гетлифа высказывают перед судом возникшее уже давно у каждого из них подозрение, что фотография, пропавшая из тетради Пелэрета, была вырвана оттуда Найтингэйлом, который первым просматривал эти материалы в колледже. Это подозрение высказывается лишь в виде намека, но его уже достаточно, чтобы заставить старейшин решить вопрос в пользу Говарда, — они понимают, что в противном случае возможны огласка и расследование, могущие закончиться неприятными разоблачениями. Перед лицом этой угрозы репутации университета суд старейшин восстанавливает Говарда в правах, снимая тяготевшее над ним обвинение, но обусловливает его пребывание в числе преподавателей положенным ему сроком, истекающим через несколько месяцев, давая ясно понять, что срок этот не будет возобновлен. Представители того общества, которое Говард решительно осуждает и глубоко презирает, вынужденные отказаться от обвинений в его адрес, все-таки находят способ исторгнуть этого нежелательного для них человека из своей среды.

На первый взгляд читателю покажется, что Дональд Говард изображен автором с явной неприязнью, написан как бы одной черной краской. Конечно, Сноу далек от коммунистических взглядов, и политические воззрения Говарда не могут возбуждать в нем симпатий. Однако если мы примем во внимание ту призму, через которую показан в романе Говард, и тщательно присмотримся к его поведению, то этот образ предстанет перед нами в несколько ином свете.

Призмой, сквозь которую читатель все время смотрит на Говарда, является Люис Эллиот. Он рассказывает нам обо всех обстоятельствах злополучного «дела», он описывает поведение Говарда, высказывает свое мнение о нем и его поступках, передает суждения своих друзей и врагов об этом человеке. И для того чтобы учесть «коэффициент преломления» этой призмы, надо знать, что представляет собой Люис Эллиот.

Человек, сформировавшийся в этой самой консервативной университетской среде, связанный с ней крепко-накрепко и своей биографией, и родственными и дружескими отношениями, ныне преуспевающий государственный чиновник, — Люис Эллиот плоть от плоти и кость от кости добропорядочного, респектабельного английского общества своего времени. Он, конечно, «левее» таких закоренелых консерваторов, как реакционер с головы до пят Г.-С. Кларк или Найтингэйл, он способен усмехнуться по поводу аристократизма Скэффингтона и с легкой иронией думать о предвыборных интригах своего брата Мартина, он не прочь покрасоваться иной раз своим либерализмом, но либерализм этот самый умеренный и осторожный. И Кларк, и Найтингэйл, и Браун, при том, что Люис Эллиот по-разному относится к каждому из них, — это все же люди его круга, и он, несмотря на разногласия по тем или иным вопросам, всегда найдет с ними общий язык. Говард же глубоко чужд ему и стоит от него гораздо дальше, чем тот же Кларк. И совершенно естественно, что Люис Эллиот не в состоянии оценить Говарда беспристрастно и по-своему толкует его характер и его поступки. «Коэффициент преломления» оказывается довольно значительным, и образ Говарда предстает перед нами явно искаженным этой «призмой».

Но давайте проследим объективный смысл поступков Говарда, и многое в этом образе озарится иным светом. Когда ему предъявляют обвинение в подлоге, он не сразу сообщает, что пресловутая фотография была сделана Пелэретом, — он явно не хочет без достаточной уверенности чернить покойного (хотя и не очень любил его) и, лишь окончательно убедившись, что Пелэрет совершил подлог, говорит об этом суду старейшин, хотя и знает, что, не имея прямых доказательств, неизбежно восстановит против себя судей этим заявлением.

Говард знает, что правда за ним, и он не хочет изощряться в поисках доказательств — он просто рассказывает, как было дело, принципиально не желая взвешивать, повредит или поможет ему в глазах судей этот рассказ. Он скрупулезно правдив и не хочет ни на йоту отступить от правды, отказываясь во имя этой правды от выгодного для него ответа на вопрос судей, не желая делать никаких предположений, как бы благоприятно ни отразились они на его судьбе. И рядом с этой неподкупной честностью Говарда весьма красноречиво, даже комично звучит жалоба адвокатски гибкого Люиса Эллиота о том, что «на всем свете не найти свидетеля хуже Говарда». Изощренный в хитросплетениях буржуазной юстиции, знающий, что, даже не прибегая к заведомой лжи, можно осветить правду разным светом и повернуть ее выгодной для себя стороной, — Люис Эллиот не может понять «нелепой» прямолинейности Говарда.

Говард в глазах Люиса Эллиота и его друзей — груб, невежлив, нетерпим, неблагодарен и даже нахален. Но давайте опять сделаем поправку на «коэффициент преломления».

Говард и его жена Лаура приходят в дом Люиса Эллиота, чтобы убедить его в необходимости пересмотра дела. Посмотрите, как ведет себя Говард. Он не просит протекции, он не унижается перед Эллиотом, не уговаривает его ни о чем — наоборот, он непримиримо резко отзывается о тех, кто решает его судьбу в колледже, нимало не заботясь о том, что Гетлиф — друг, а Мартин Эллиот — родной брат Люиса и что подобная резкость суждений об этих людях может только оттолкнуть от него адвоката. Он и от Люиса по сути не ждет ничего хорошего для себя, понимая, что тот в конце концов гораздо ближе к его врагам, чем к нему. И позднее, когда уже вступившие в борьбу за него Люис и Мартин Эллиот приезжают к нему в школу, где он работает, Говард держится так же резко, почти враждебно, и у читателя — взгляни только он на Говарда глазами Люиса Эллиота — неизбежно возникает неприятное ощущение грубости и неблагодарности этого человека по отношению к тем, кто борется за его реабилитацию. И уж совсем грубо-неблагодарным может показаться Говард, когда в конце, узнав о благоприятном для него исходе дела, он сначала возмущается двойственностью принятого решения, а затем, в то время как некоторые из его союзников готовы продолжать борьбу, он вдруг, передумав, заявляет, что больше ничего добиваться не намерен, и уходит, даже не поблагодарив своих защитников.

Но если вдуматься в существо дела, то почему должен Говард питать благодарные чувства к этим людям? С точки зрения общественной, они глубоко чужды и враждебны ему, как и он им, — это представители того общества и тех классов, против которых он борется, В личном плане он также не считает себя чем-то обязанным им — ведь это они допустили по отношению к нему несправедливость, не пожелав досконально разобраться в его деле, объявили его мошенником, изгнали из университета, доставив ему немало огорчений и тягот. Что ж, если они теперь восстановили справедливость, да при этом еще так, чтобы все-таки избавиться от него, — неужели он должен рассыпаться перед ними в благодарностях? Это было бы для него лицемерием, которое ему органически противно, как противны ему и все эти люди — и враги и союзники — со всеми интригами в борьбе за власть, с их закоснелым консерватизмом и охранительными тенденциями, с их любовью покрасоваться своим копеечным либерализмом, с их позой «правдолюбцев», за которой он видит пошлое стремление повысить свою собственную самооценку и глубоко равнодушное отношение к делу по существу и к человеку, чья судьба стоит за ним. Явно так смотрит на все это Говард, и ему нельзя отказать в цельности натуры и в последовательности поведения.

Да и все его положение в романе — положение одиночки, попавшего в стан врагов и смело высказывающего им в лицо все, что он о них думает, не склоняющего перед ними головы, не идущего ни на какие уступки и сделки со своей совестью, — придает образу Говарда удивительную цельность. Это человек, знающий, чего он хочет в жизни, человек, стоящий на твердой позиции, прямой и непримиримый в своих взглядах и вкусах. При всей угловатости своей натуры, он на несколько голов выше таких людей, как способный на сознательный подлог Найтингэйл, как карьерист и ловкач Том Орбэлл, как хитрый политикан Артур Браун или усталый и, в сущности, глубоко равнодушный ко всему, кроме своего покоя, ректор Кроуфорд.

Нет, отнюдь не одной черной краской написал Сноу образ Дональда Говарда. Он просто показал его, как и всех остальных, глазами Люиса Эллиота, а Люис Эллиот, верный сын своего класса и своего общества, не может смотреть на Говарда иначе, чем он смотрит.

«Дело» написано Чарльзом Сноу в его обычной манере — с неторопливым развертыванием действия, с подробными описаниями событий, с глубоко скрупулезным исследованием психологии героев. Эта манера может нравиться или не нравиться читателю, может порой показаться старомодной и громоздкой, но она дает возможность автору воссоздать картины жизни, полные достоверных и убедительных деталей, и хорошо передать все оттенки человеческих характеров, В этом же романе неторопливость и обстоятельность автора, как мне кажется, удачно передают размеренный, веками устоявшийся ритм жизни университетской верхушки и как-то особенно гармонируют с обстановкой, в которой развертываются события.

Цикл романов Чарльза Сноу, видимо, будет продолжен им, — автор находится в хорошей творческой форме, и можно ожидать еще немало интересного от его талантливого пера. При этом Чарльз Сноу одновременно со своей литературной работой нередко выступает как общественный деятель, глубоко задумывающийся над судьбами современного ему общества. Часто появляются его статьи на страницах английских и американских газет и журналов, а в последние годы его фамилию мы регулярно встречаем и в советской печати.

В 1959 году он прочел в Кембриджском университете лекцию «Две культуры и научная революция», получившую широкий отклик во всем мире и опубликованную также в СССР. В этой лекции Сноу с тревогой говорит о том, что в западном мире наблюдается опасный разрыв между наукой и литературой, что культура современного западного общества теряет свое единство, как бы расколовшись надвое. Он говорит о том, что между миром науки и миром гуманитарной культуры возникает непонимание, становящееся все более трагическим, разрыв этот все увеличивается, грозя обществу многими бедствиями.

«Положение человека может быть трагическим, но положение общества не должно быть таким», — провозглашает Сноу.

Чуткий художник, пытливый наблюдатель жизни своего общества, Сноу остро ощущает, что «в королевстве датском» отнюдь не все в порядке. Он по-своему объясняет все сильнее назревающий духовный кризис западного мира. Он дает какие-то свои рецепты лечения этой болезни. Конечно, — мы, советские люди, по-другому понимаем болезни капитализма, считаем их неизлечимыми и предвидим другое их развитие — мы верим в иной путь, который изберет себе человечество в будущем. Но познакомиться с идеями и творчеством столь крупного писателя и деятеля культуры современной Англии будет небезынтересно для наших читателей.

Это тем более так, что Чарльз Сноу — один из самых честных, полных чувства ответственности художников и мыслителей западного мира, писатель-гуманист, человек, который искренне хочет содействовать идее мирного сосуществования государств с разным общественным строем, развитию взаимопонимания между Востоком и Западом. Это тем более так, что Чарльз Сноу показал себя другом нашей страны, другом нашей советской литературы и делает много для того, чтобы ознакомить с ее достижениями своих соотечественников.

ДЕЛО

Часть первая. Первая из инакомыслящих

Глава I. Неудачный вечер

Когда Том Орбэлл пригласил меня пообедать в свой клуб, я полагал, что буду его единственным гостем. Однако, встретив меня, — он ждал возле будки швейцара, пока я подымался по ступеням крыльца, — он первым долгом озабоченно сообщил мне заговорщицким шепотом:

— Видите ли, я хочу познакомить вас с одной особой. Вы не возражаете?

Том был крупный, еще молодой человек, хорошо подбитый жирком, под которым угадывались, однако, широкая кость и крепкие мускулы. Ему не было еще и тридцати, но он уже начал лысеть. Лицо у него было гладкое, свежее, улыбка приветливая, открытая, с ехидцей, подчас любезная и чуть заискивающая. Поздоровался он со мной радушно, слова приветствия звучали искренне, и выражение лица было дружелюбное, но большие голубые глаза смотрели настороженно и недоверчиво.

Он говорил мне о своей гостье:

— Видите ли, это молодая дама. И знаете, Люис, она совсем недурна собой.