Если ты никому не нужен...: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я потерял терпение и, наверно, сказал бы ему: «Бабушка твоя — нервная!» — но он уже отвернулся и отдавал распоряжение сестре, чтобы приготовила успокоительную инъекцию…

— Но ведь успокоительное не рекомендуется? — скрипнул я зубами.

— Если не понимаете, не говорите! — с неприкрытой неприязнью посмотрел на меня доктор.

— У вас машина есть? — спросил я его.

— Да, — вздрогнул он и тревожно впился в мои глаза. Я понял, что теперь я застал его врасплох своим вопросом. — А что?

— А, просто так спросил, — я посмотрел на него невинно, подумав: «Кто знает, сколько штрафов ты выложил по дорогам и сейчас себе их не возвращаешь».

Я обнял сына, и мы вышли из кабинета. Просто не посмел сказать доктору, что я подумал о нем. Я заметил: человек никогда не говорит своему командиру отделения, судье и врачу что думает о них. «А, наверно, и нам не говорят», — улыбнулся я.

Пока мы ждали такси, сын несколько раз взглянул на меня искоса. Как только мы сели в машину, он, испуганный, прижался неуверенно ко мне и сказал:

— Ты знаешь, у меня, кажется, прошло.

На его лице застыло выражение озадаченности, — он словно вслушивался в себя и то верил, то не верил, что боль отпустила его.

3

Человеческая жизнь не заканчивается некрологом. О смерти, особенно насильственной, исписывается столько много бумаги, что даже педанты-архивариусы пожимают от удивления плечами: «Но каков смысл?». К сожалению, часто досье на смерть гораздо объемнее досье на жизнь.

Я сидел в своем кабинете и перелистывал папку, которая со вчерашнего дня возвышалась на моем столе. Чего только уже не было в ней: описания, справки, чертежи и фотографии. «Именно так это должно выглядеть, — подумал я. — Иначе сразу же бы нас спросили: чем вы занимаетесь? А если есть папка, — другое дело…» На корочках я старательно каллиграфически вывел: КРАСАВЧИК. Я всегда стремлюсь сам надписывать папки. Может, это вам покажется смешным, но я убежден, что усилие, направленное на выдумывание названия, подсказывающего содержание папки, — по сути первый шаг к раскрытию загадки.

Оперативная группа постаралась собрать все данные, связанные с мертвецом. У меня была привычка входить в их лабиринт с отдохнувшими органами чувств и ясным мышлением. Лишь отдохнувшие органы чувств в состоянии связать логическую и эмоциональную цепь фактов, расположенных, на первый взгляд, на расстоянии миллионов световых лет один от другого, самым необычайным, но, в сущности, самым точным образом. Потому что в любом убийстве присутствует творчество, или, по крайней мере, что-то необычное и не на своем месте.

В папке, которую я листал, факты вроде были расположены один к другому, но между ними зияли бездны. И это усугублялось тем, что эти бездны необходимо было преодолеть при абсолютном отсутствии данных о личности умершего. Мы располагали несколькими ориентирами: рост — метр восемьдесят шесть, вес — восемьдесят килограммов, предполагаемый возраст — между двадцатью пятью и тридцатью годами. Молодой, сильный, здоровый человек. Как видно по его фотографии, которую мы сделали, — и красавец. Если судить по его рукам, — рабочий. И вдруг, — крутой скат Перловской реки, огромная доза снотворного, при этом без единого грамма алкоголя…

На маленьких карточках я записывал предположения, невыясненные пока вопросы. В полвосьмого, как только я расположил карточки на столе и принялся гадать с чего мне начать, в кабинет неожиданно вошел мой помощник Славчо Кынев. Он у нас работает недавно, прислали сразу после училища, которое он окончил с отличием, держится подчеркнуто элегантно, проявляет ненормальные амбиции, стремясь быстро продвинуться но службе, однако, как я замечаю, эти амбиции лишь усугубляют его, и без того плачевное, состояние…

— Ну что, пасьянс сходится? — как-то небрежно спросил он.

— Увидим, — ответил я уклончиво. — Беги за кофе.

— Я принес из дома в термосе.

— Ну, тогда наливай, — и подставил свою чашку, вдохнув ароматного пара. — Здорово пахнет, сто чертей! Как ты его делаешь?

— Кладу больше кофе, — пожал плечами Славчо.

Вдобавок ко всему, он еще и прозаичен, и чувство юмора ему, кажется, еще в самом раннем детстве удалили, воображение его не отвлекает, так же как не мучают и возвышенные чувства.

— Сбегай к секретарю, проверь когда мы на доклад должны явиться, — сказал я. — А на обратном пути прихвати газеты…

Славчо нехотя удалился, а я опять склонился над карточками. И только сосредоточился, как мой помощник влетает в комнату так, будто за ним гонятся.

— Нам на доклад в одиннадцать, — засуетился он. — Шеф сейчас на совещании, — и склонился над моим плечом с видом соучастника. — Ну что, двигается?

Я прикрыл карточки локтями и вздохнул:

— Рассказать тебе один стишок?

— Какой стишок? — Славчо посмотрел на меня с недоверием.

— А почему нет? — сказал я. — Никогда не лишне… Думаю даже, что тебя освежит. Слушай… «Когда сижу я над листом, пытаясь к тайне подобрать ключи, то не заглядывай через мое плечо и сам Америко Веспуччи!».

— Ну, ты даешь! — покраснел Славчо и попытался придать своему восклицанию восторженную интонацию. Потом добавил, будто ничего не случилось. — Читаешь совсем как поэт!