Вкус поцелуя знакомый и до обидного новый одновременно – в нём меньше юношеской суеты, больше давления, глубины, власти. Мир съёживается до замкнутого пространства между нашими губами, до его дыхания и хриплого звука, который вырывается у меня из груди, когда он углубляет поцелуй.
Колени подгибаются, внизу живота простреливает сладкой болью. Я прижимаюсь ещё чуть ближе, принимаю этот темп, отвечаю, забывая, что собиралась возмущаться и держать дистанцию.
Жар прокатывается по позвоночнику, по коже бегут мурашки. Где-то на задворках сознания вспыхивает вялый протест, но мысль тут же растворяется в мужском напоре. Поцелуй уверенный, взрослый, требовательный; ни робкой разведки, ни осторожных касаний, только чёткое «беру» и такая же чёткая возможность оттолкнуть или провалиться глубже.
И я, к собственному ужасу и стыду, выбираю второе.
Иррационально, нелогично, абсолютно не по плану. В его руках я вдруг чувствую себя не женщиной-Евразией и не дамой со спасательным кругом, а хрупкой. Настоящей. Живой и нежной. Он весь твёрдый: плечи, грудь, руки… И я на этом контрасте растворяюсь.
Жёсткая щетина на его лице колет кожу, но это отчего-то это приятно. Цепляюсь за Марка пальцами, отвечаю на поцелуй сильней, чем собиралась, и на секунду мир действительно перестаёт существовать: нет ни отеля, ни развода, ни свекрови, ни Павла-афериста. Есть только этот знакомый вкус, чужое тяжёлое дыхание и чувство, что я в безопасности.
Именно это чувство меня и отрезвляет.
Резко отрываюсь, в буквальном смысле вырываясь из рук Марка, и толкаю его в грудь. Достаточно сильно, однако он даже с места не сдвигается.
– Ты что творишь?! – Хрипло выдыхаю. – Совсем тронулся?
Он смотрит на меня сверху вниз и, кажется, не особо потрясён реакцией. И даже улыбается уголком губ, гад.
– Да что же ты… – задыхаюсь от негодования. – Я кто, по твоему мнению?! Запасной вход? Привык, что твоя смазливая морда даёт ключ от всех дверей, да?
Марк улыбается ещё шире, а потом и вовсе хохочет.
– Светлячок, – качает головой. – Ты ни капли не изменилась.
Светлячок… Старое прозвище сейчас звучит пощёчиной. И я ещё больше злюсь именно от того, что где-то внутри всё равно ёкает, откликаясь на чувства давно похороненные.
– Ещё раз, – выпаливаю, тыча в Сафина пальцем. – Ещё раз ты хоть пальцем меня тронешь, и я… и я…
И я что? Буду драться? Вызову полицию и скажу, что опасно-сексуальный полуголый мужик, в номер к которому я бесцеремонно вторглась, посмел меня поцеловать?
Слова куда-то исчезают. Челюсть сжимается, сердце истошно долбит, в голове мешанина. Резко разворачиваюсь и просто вылетаю из его номера. Закрываюсь в своём люксе, прислоняюсь к двери спиной, делаю пару глубоких вдохов.
– Прекрасно, Света, – отчитываю собственное отражение в зеркале напротив. – Просто блестяще. Приехала за новой жизнью, получила старого мужчину в полотенце. А чего ты сразу сверху на него не забралась?
Сафин наверняка не стал бы возражать.
Ну чего ты на мужика бросилась? Неужто так изголодалась с Владиком?
А я и правда изголодалась. В нашем с ним сексе огня давно не было, лишь бессмысленные и беспощадные фрикции. Сначала он «голова болит», потом «устал на работе», потом «просто не хочется, Свет, дай отдохнуть», а потом всё окончательно превратилось во что-то вроде обязательного техосмотра раз в пару месяцев. Он приезжал, вздыхал, отворачивался, постанывал для приличия, как плохой актёр в дешёвом сериале, и через три минуты падал рядом, уверенный, что совершил великий подвиг.
Я лежала, смотрела в потолок и думала, что, наверное, так и должно быть у взрослых семейных людей. Что страсть живёт пару лет, а потом её место занимают мысли об ипотеке, счетах на коммуналку и о том, что приготовить на ужин.
В какой-то момент я просто сдалась. Перестала ждать инициативы, перестала хотеть, перестала даже фантазировать. А сегодня, выходит, как только ко меня коснулся человек, с которым когда-то было по-настоящему… Меня снесло с катушек с первого же поцелуя.
Подхожу к зеркалу ближе. Глаза горят, щёки раскраснелись, губы подпухли, а волосы чуть растрепались. Красотка!
Жарко. Стягиваю с себя пиджак, бросаю на кресло, наливаю воды из бутылочки, делаю пару глотков. Сердце постепенно успокаивается, но внутри всё равно пульсирует раздражение, замешанное на старой нежности. Очень гадкое сочетание.
– Вот же Сафин, гад, – шиплю. – Кто тебя вообще сюда звал?
Ладно. Марк – это отдельный вид катастрофы. Мне сейчас важнее другое: телефон. Карты. Деньги.
Внизу на ресепшене точно есть телефон и доступ в интернет. Девушка наверняка сжалится над одинокой ограбленной женщиной и даст ей позвонить, не предлагая при этом вспомнить былые чувства.
Распахиваю дверь и едва не врезаюсь в Марка.
Он уже одет в свободные чёрные штаны и… Всё на этом. Его поднятая рука, которой он собирался, вероятно, стучать, зависает в воздухе.