— Такова цена за участие в «игре», — пожал я плечами. — Каждый барон это знает и вся его семья.
— А я не про знатные семейства.
— Вы убивали мирных, но зачем? — как по мне, бессмысленная жестокость — ведь они часть военной добычи, это как выкинуть заработанное золото в канаву.
— Тридцать лет назад это было не запрещено императором. Ты спрашиваешь зачем? Страх, посеянный в одном селении, эхом отзовётся в десятке других. Сначала мы убивали, потому что так надо было, потому что приказ. С течением времени это переросло в озлобленность — враги переставали быть людьми, а всего лишь препятствием, но потом…
Он прервался на секунду, как будто думая, рассказывать или нет, но затем продолжил.
— Потом в одной сгоревшей избе я увидел мальчишку. Такой взъерошенный, лет восьми, смотрит на меня пустыми глазами. Для него я был стихийным бедствием, паршивой болезнью пробравшейся в дом. Никакой жажды мести, только презрение. Я понял, что стал частью чего-то бессмысленного и чудовищного. Моя «воинская честь» рассыпалась в прах. Золото, добытое таким путём, годилось разве что на позолоту собственной гробницы. Я выбросил меч и щит, в ту же ночь и ушёл.
Филарет замолчал после этой небольшой исповеди, и я почувствовал, что ему самому стало легче, когда он это рассказал.
— Увидеть человека в другом — трудно, Владимир, а вот убить — до неприличия легко. Я это знаю. И теперь каждую свечу в этой часовне зажигаю в память о том, кого мне было слишком легко не заметить.
Святой отец жестом пригласил меня к деревянному иконостасу, возле которого стояли два грубо сколоченных подсвечника, уставленных рядами тонких восковых свечей. Несколько из них горели, отбрасывая на потолок беспокойные, танцующие тени, отчего лики святых на единственной иконе словно оживали, а выражение их глаз менялось с каждым колебанием пламени. Основное же пространство подсвечников было пустым — тёмные, закопчённые гнёзда для свечей зияли, как немые укоры.
Филарет взял длинную, тонкую лучину, конец которой тлел в медной лампадке и прикоснулся к фитилю одной из свечей.
— С прошлым то ладно, батюшка, но давай поставим свечку за тех, кто покинул нас на днях, — намекнул я ему, что хочу знать больше подробностей за свежие могилки.
— За старика Михаила, мельника Тихона и повитуху Анну.
«Диктатура параметров» подсветила следующую картину личности моего собеседника.
Отец Филарет, в мирской жизни Степан Артёмович Колокольцев
Отвага (39/100)
??? (? /???)
Щитоносец ©
Священник (B), Пчеловод ©
Преданность к «В. Д. Черноярскому» (3/100)
Трудолюбие (73/100)
Общественный статус: «Праведник» — человек, живущий по высшим моральным законам, служа примером для других.
Достигнуто ¾ предельного уровня развития.
Судя по всему, он был неплохим воином, и мне это импонировало. Спокойный высокий мужчина с руками труженика пытался что-то поменять на месте, а не просто проповедовал слово божие. Потому после того, как я выслушал от него, в чём нуждается паства, я мягко спросил.
— А что насчёт часовни? Подремонтировать бы.
— Это может подождать, главное — зиму пережить, а там люди добрые помогут.
— А чем я не добрый? — спросил я, пытаясь понять, как он ко мне относится.
— Правителю подобает быть справедливым, а не добрым.
— Хорошо сказано, святой отец, а знаете… — я осмотрел внутреннее убранство молельни и достал из кармана толстую пачку денег, отсчитал пять тысяч и протянул Филарету. — Это на часовню. Мой вам подарок за чистоту помыслов и служение богу.
— Это большие деньги, — ответил батюшка и, перекрестившись, взял. — Они пойдут на благое дело.
— У меня к вам вот ещё какое предложение. Я подыскиваю батюшку для своего прихода в Таленбурге, как смотрите на то, чтобы переехать из деревни в будущий город? Можете с детьми. Весной приступим к строительству церкви, мне бы очень хотелось, чтобы такие люди, как вы, не дали моим подданным утонуть в грехах. Они много и усердно работают, за что и получают достойную плату, но скоро их начнут одолевать соблазны. Было бы упущением с моей стороны пустить это на самотёк.