Ведь все эти «вокистские» ( woke) запреты на высказывание, культура отмены ( Cancel Culture), цензура, отключение зару-бежных медиаплатформ (таких как Russia Today), блокиров-ка банковских счетов критических медиа или удаление критических каналов на YouTube, цифровая и биометрическая слежка, социальное подталкивание ( Nudging), послушные пропаганде ведущие медиа, эмоциональная война против собственного населения, делегитимация протеста, инкорпо-рация в государственную журналистику через спонсируемые государством «медиапроекты» – всё это давно стало обычной практикой для Европы. ЕС как наконечник копья для верховен-ства права ( Rule of law), Европа как безупречная демократия, как маяк глобальной мягкой силы – это время прошло.
Величайший самообман состоит в том, что Европа и ее общества с таким самодовольством обустроились в своем якобы демократическом превосходстве над Россией, что даже не замечают, какими вероломными методами « тоталитаризма наоборот» уже давно управляется сама Европа: манипули-рование, принуждение и систематическое порождение страхов в режиме «постоянной чрезвычайной политики» (Фабио Виги). Постепенно уже всем должно было бы стать ясно, что и в западных демократиях мы больше не находимся в плю-ралистическом демократическом медиаландшафте, но пре-бываем в проплаченной заинтересованной стороной пропагандистской войне, где используются давно изученные методы ЦРУ и так называемой нейрологической войны (neurological warfare).20 Тяжелые вооружения на Украине – это не более чем отвлекающий маневр от настоящей войны, которая нацелена на человеческий интеллект и, прежде всего, на человеческую интуицию – посредством эмоционального воздействия в форме образов от Бергамо до Мариуполя; а также на структуры человеческого мозга – через распространение страха и паники.
В этой нейрологической войне речь идет уже не о «демократическом формировании общественного мнения» или «политически разумных решениях» – а о том, чтобы заставить людей делать то, что они собственно делать не хотят (например, воевать) и никогда бы не делали, если бы их не принуждали. Поскольку действия политиков не по нутру значительной части населения, нагнетается беспрецедентный массив политической пропаганды, повторений, фрейминга и кампаний ради установления политической монополии на интерпретацию и морали «за всё хорошее», сомневаться в которых не дозволяется.
Система медиа, в рамках которой мы хотим всем обществом обсуждать эти кризисы и войны, уже давно дисфункциональ-на. Во времена, когда крупнейшие мировые медиадома – CNN, BBC, WP, NYT, Le Figaro, Google, Facebook или Twitter – составили некий консорциум с целью снабжения всех одинаковой информацией: официально для борьбы с ложной информацией, а на самом деле для распространения отобранной информации, то есть пропаганды, – в эти времена всё более цементируется монополия на толкование происходящего, не соответствующее реальности. «Ковидная политика» была важным этапом в этом процессе прогрессирующего искажения фактов, постоянным некритическим потоком ложной информации, – который до сих пор не иссяк, например, в отношении вопросов об эффектив-ности вакцинации или ее последствиях.
В отличие от классических авторитарных режимов (таких как в Китае или России), в которых медиа обслуживают политику, на Западе медиаконцерны, сплетенные с [инвестиционной компанией] BlackRock и Co., сами заправляют политикой.
Эти интегрированные медиа формируют совершенно непро-зрачную стену между людьми и реальностью, так называемую «медиаматрицу» (Михаэль Майен). И пока в этой стене не про-бита брешь, невозможно добиться никаких политических изменений. Пока эта стена стоит, реальность преднамеренно и сознательно искажается для продвижения политических интересов. Граждане Германии или Европы, давно привыкшие к функционирующему медиаландшафту, завязли в своей системе веры, полагая, что в их западных демократиях такое про-изойти не может. Но сегодня эта доверчивость (gute Glaube) становится политической тюрьмой (мысли)! Можно ли и в Европе признаться в том, что повелись на мем?
С новым кодексом поведения по борьбе с дезинформацией в ЕС в настоящее время создается изощренная инфраструктура для передачи [функций сбора] информации и контроля над общественным мнением в ведение частных концернов, которые не так уж далеки от амбиций тоталитарного контроля, что открыто признается: «Ковид был важен тем, что убе-дил людей принять биометрический надзор», – анализирует, например, Ювал Харари.21 Ну а чем же важна война на Украине? В чем должна нас убедить она?
К этому добавляется делегитимация социального протеста и общественных волнений. Развертывание бундесвера во внутренних районах страны для противодействия беспорядкам находится в латентном режиме. Олафа Шольца уже спрашивают, будут ли солдаты стрелять в граждан, тогда как президент Байден в начале сентября 2022 года в одной, по мнению некоторых, спорной речи проговорился, что все критики правительства – это враги государства.22 Эти слова уже можно было бы счесть за заявление о банкротстве демократии западного образца, но никаких возмущений этим так и не последовало. В Европе тоже давно практикуется систематическое очернение критиков, объявляемых «врагами государства», а помимо этого, действуют так называемые про-граммы содействия демократии, которые де-факто надзирают за плюрализмом мнений и допускают как «демократическое» только то, что соответствует позиции правительства. В книге The Code of Capital 23 Катарина Пистор подробно описала, что меритократические элиты уже давно овладели демократическим законодательством: законом сегодня становится то, чего хочет капитал, а не то, чего хотят граждане. Прежде всего это верно применительно к законам военного времени. Причем всё это свершается на мягких лапах симулированной демократии и под гладкими, как угорь, обложками медиа, добровольно унифицирующихся под напором конформизма, да еще в сопровождении право-позитивистских пируэтов, – всё это просто лишает дара речи. Если коротко: демократия уже давно структурно выпотрошена со всех концов, но так, что это не бросается в глаза.
Ведь эпигенетика показывает24, что все факты, цифры и данные мира ничего не могут поделать c процессами конди-ционирования и системами веры. Практически ничего нельзя противопоставить западной системе веры в то, что мы-де суть лучшие демократии и, следовательно, «хорошие парни» – это всегда мы. «Иногда люди не хотят слышать истину, потому что это разрушит их иллюзию», – сказал Фридрих Ниц-ше. Но что произошло бы, если Европа отступила бы от этого верования? Если бы Европа поняла, что сейчас дело как раз не в свободе или Украине, как и не в наших ценностях? Но как раз в их предательстве? И что партнерство с Россией, а не отделение от нее, возможно, здесь и является решением? Как же перевернуть европейское мышление, словно омлет на сковороде?
О распаде
Европа распадается, и прежде всего – ее культуры и структуры мышления. Антиковидные меры уже привели к организванному разрушению субъекта – этой сущности европейской философии, – к отказу от привычек. В жертву политике пер-манентного чрезвычайного положения было принесено всё, что еще вчера было для нас правильным и любимым. На ду-ховном уровне – это amor fati* и любая форма судьбоносно-го (Schicksalhaftigkeit), а также человеческая жизненная сила, живость. Под давлением неистовой биополитической повестки произошло отступление от клятвы Гиппократа и принципа primum non nocere** как вековых медицинских правил; а сверх того – от демократии и правового порядка, человеческого до-стоинства и Нюрнбергского кодекса [1947]. А теперь, в войне на Украине – еще и от экономического здравого смысла. «Всё более усугубляющееся апокалиптическое описание внешнего мира производит замыкание субъекта в сконструированной реальности, в такой реальности, которая позволяет в условиях каждый раз новых чрезвычайных ситуаций выстраивать для общества героический, боевитый рассказ»25, – а вокруг него происходит моральное замыкание: вакцинироваться из солидарности, мерзнуть за Украину . Кто не участвует, тот «правый». Весь ландшафт дискурса движется к такой точке, в которой многие скорее предпочтут быть нерациональными, чем обвиненными в правых взглядах. Ведь людей политически кондиционируют так, чтобы ни в коем случае не быть «справа». Так что вопрос в том, откажемся ли мы от здравого смысла, или пересмотрим саму категорию « правое».
* amor fati ( лат.): любовь к судьбе.
** primum non nocere ( лат.): прежде всего – не навреди.
Кроме того, в настоящее время проводится политика, результатом которой становится систематическое разрушение среднего класса. Еще антиковидные меры привели к краху (непромышленных) средних компаний – агентств по организации мероприятий, предприятий в области культуры или небольших промыслов. Центры городов обезлюдели. Политика « ограниченного ущерба» (restricted damage) лишает Европу тех хозяйственных и социальных структур, которые поддерживали парламентские демократии прошлого. Средний класс как основа хозяйствования повсюду в Европе обеспечивал региональное разнообразие, социальную связность и общественную сплоченность. Он является опорой европейской концепции субсидиарности. Никакая повестка цифровизации не может это заменить. Угроза существованию фермерства, наблюдающаяся сегодня в Нидерландах в связи с новыми законами об удобрениях, ставящими на грань банкротства, по текущим оценкам, около 30% фермеров, фактически экспроприируемых «экологическим законодательством», является еще одним аспектом разрушения тех социально-экономических структур, на которых зиждется культурное и духовно-историческое наследие Европы во всех его оттенках, благодаря которым как раз и складывались структуры европейских общественных порядков. Таким образом, война на Украине и вокруг нее лишь при поверхностном рассмотре-нии является « горячей войной», ради которой украинская территория трагическим образом становится местом преступных злоупотреблений. Стратегия «ограниченного ущерба» – это обновленная форма содействия движениям концентрации и формированию зависимостей от США и это, как ранее при ковиде, война, ведущаяся общественной плутократией против собственного народа: «Это война между капиталом и трудом, и мы ее выиграем», – как несколько лет назад высказался Уоррен Баффет.
Там, где политика больше не руководствуется разумом, принуждение (если то необходимо – с применением силы) неизбежно становится общественным модусом. Полным ходом идет сублимированная милитаризация общества: рекламный ролик бундесвера изображает девушку-солдата с автоматом перед кафе, и звучит голос за кадром: «Ради надежной информации в Германии».26 Раньше так представляли воевавших против FARC боевиков в Боготе. Граждане уже давно потянулись «на выход». Тот, у кого есть деньги, выводит их в безопасные места, за пределы Европы, разумеется. Другие обустраивают сельские дома с камином, картофельными посадками и колодцем: никто не хочет «мерзнуть за Киев» в городах – не больше, чем некогда, в 1940-м, mourir pour Danzig, «умирать за Данциг».
Никто больше не чувствует себя ответственным за пред-сказанную «жаркую осень»: балом правит зелено-воукистское ( grün-woke) вытеснение. Тем временем «Зеленые», особенно они, на несколько световых лет отдалились от того, что когда-то составляло их партию. Где, собственно, то «европейское движение за мир», организовать которое именно они прежде всего и собирались? Вместо того чтобы политически перестроиться и поправить абсурдные решения, «светофорная» коалиция раз за разом спотыкается об очередную безрассудную и бесперспективную меру: распространяют инструкции по пользованию душем, решают предоставить энерге-тические субсидии социально незащищенным – вместо того чтобы снова (хотя бы временно) подключить к сетям атомные электростанции или – в рамках одновременно назначенных мирных переговоров – ввести в эксплуатацию «Северный поток-2». Там, где ради высокоидеологизированных представ-лений не выполняются политические принципы – например о предотвращении вреда немецкому народу, – величайшие иррациональности приходится выдавать за социальные бла-годеяния.27 Рыночный экономический фундамент общества приносится в жертву на алтарь военного наваждения, пока бенефициары войны срывают банк на бирже. От европейских правительств – Макрона без парламент-ского большинства, Италии под угрозой протофашизма, безрассудного немецкого «светофора» – веет духом Брюнинга*.
*
Генрих Брюнинг – германский политический деятель времен Вей-марской республики.
Любой, кто сегодня посмотрит на Европу открытыми глазами, может только испугаться и встревожиться из-за очевидных признаков общественного разложения. Любой может почувствовать общественное, социальное и экономическое беспокойство, агрессию одних, уход в частную жизнь других, общее онемение, неспособность говорить о том, что чувствует каждый. Насколько мы уверены в том, что Европа останется мирной? Что на месте «этих» русских завтра не окажутся «эти» поляки или «эти» французы? Национализм и популизм уже много лет бурлят по всей Европе, на востоке к ним добавляется протофашизм, на западе – регионализм, сепаратизм, поляризованные общества, «желтые жилеты» во Франции и социальные волнения – повсюду. Сейчас всё больше говорят о гражданской войне; и то, что осенью в Европе назревают политические потрясения, представляется несомненным. И насколько толстой или тонкой тогда окажется лакировка европейской цивильности?
Прежде всего: культура дискуссии, это, пожалуй, величайшее достижение европейской цивильности, полностью утрачена. Сократовское «так ли это?», непрерывное критическое вопрошание так же ушло в прошлое, как и постулированная Гансом-Георгом Гадамером предпосылка для любой дискуссии, а именно принятие в качестве отправной точки того, что другой (der andere) – в данном случае Россия – может быть в принципе прав или, по крайней мере, иметь обоснованные интересы.
Когда не хватает аргументов, у нас уже давно доминируют исключение, язык ненависти ( Hate Speech), стигматизация и переход на личности, ad personam. Европа, за последнее время ставшая крайне идеологизированной, ударившись в морали-заторство, «культуру возмущения», а теперь еще и в патриотизм, спустила все принципы Просвещения, такие как разум, рациональность и сдержанность. Как мы еще можем подобаю-ще обсуждать то, что хотим совместно сделать на европейском континенте? Дозволительно ли вообще еще понимать Россию, предлагать примирение, мечтать о Европе?
Обсудим, наконец, главное
Как можно было бы создать такую ситуацию, при которой Европа восстановила бы связь с Россией – вместо того чтобы бездумно следовать указаниям пропагандистской машины?
Как создать новую готовность заново познакомиться с Россией – за рамками матрицы ведущих медиа? Что мы действительно знаем о России, ее целях, ее интересах и надеждах, ее (властно)политических амбициях, по ту сторону описанной здесь информационной войны? Окажемся ли мы вообще еще готовы понять, что Россия могла бы предложить Европе? Разобраться в том, может ли Европа совместно с Россией выстроить на континенте федеративно-государственную структуру, которая действительно обеспечит Европе единство, мир и процветание? Пока ясно одно: за последние тридцать лет, то есть за период господства Америки в Европе, не наступи-ло ни европейского единства, ни конфедеративного партнерства и безопасности вместе с Россией, а Европа скатывается к существованию в качестве обрубка. Эта политика завела Европу в dead end – безвыходное положение. Так почему бы не посмотреть в другом направлении? Попробуем же, не цепляясь за перила, помыслить, чего мы сами желаем для Европы: Европа хочет мира. Европа не хочет быть обрубком. Европа не хочет попасть в клещи «Киме-рики». Европа хочет политического единства и суверенности.
На евразийском континенте Европа хочет мирно сожитель-ствовать с древнейшими культурами мира – Индией, Перси-ей, Китаем – и создавать кооперативный, континентальный, федеративный порядок. Европа не хочет быть отрезанной от важных сырьевых ресурсов евразийской материковой массы, хочет развиваться как устойчивая и, в равной степени, социальная экономическая структура.
Из этих пожеланий складывается вопрос: какая форма европейской государственности может защитить эту европейскую сущность? Искомой является такая форма государственности, которая оставит за европейскими регионами их культурное многообразие, защитит от неолиберальной глобализации и процессов глобальной концентрации и сохранит средний класс и европейскую социальную модель – эти две уникальные составляющие европейской экономической культуры. Жизнь в небольших, автономных, самоуправляющихся регионах с культурной самобытностью и социальным вырав-ниванием – вот чего желает большинство европейцев.28 За-главные слова для этого: субсидиарность и связанность.
Ключевые понятия: нация, государство, суверенитет
Тот, кто хочет содействовать такой Европе, должен рассмотреть ключевые понятия стандартных европейских дебатов, прежде всего – «национально-государственный суверенитет»; обсуждать европейский суверенитет и поместить его в среду европейских граждан. Кстати, как раз Эммануэль Макрон неоднократно использовал понятие «европейский суверенитет» в своих знаменитых речах о Европе (в Сорбонне, под стенами Акрополя или на церемонии вручения премии им. Кар-ла Великого в 2018 году), так и не получив адекватного ответа на них со стороны Германии.29
Итак, гипотетически представим себе, лишь на секунду, что сегодня, в 2022 году, Европа достигла обеих своих политических целей 1989-го, что сложились бы и политический союз Европы, и конфедерация с Россией. В рамках этого политического союза была бы преодолена распря между союзом государств и федеративным государством. Около 500 миллионов европейцев на основе равенства гражданских прав, то есть по принципу «один человек – один голос», основали бы Европейскую республику и – от Лиссабона до Риги – обладали бы одинаковыми социальными правами, например европейским страхованием от безработицы. Европейское бюджетное устройство гарантировало бы Европе социальную связность. Все европейские страны перешли бы на евро.
В ходу были бы европейские государственные облигации. Китай вложил бы половину своих валютных резервов в евро-бонды, а не в доллары США. Политическое представительство европейских граждан осуществлялось бы исключительно через Европейский парламент без национальных блокад в Совете ЕС. В значительной степени автономные регионы, как Эльзас, Тироль, Богемия, Рейнская область, бывшая Галиция или Каталония, организовывались бы в европейском Сенате как вторая палата, отстаивающая интересы небольших, автономных, децентрализованных и тем самым гибких структур под защитой европейской государственности. Никто ничего не утрачивал бы ни в идентичности, ни в происхождении или региональной культуре.30 Далее, ЕС – если бы он был Европейской республикой – имел бы правительство, а не только «комиссию», и, таким образом, единую политику по вопросам климата, беженцев, налогов или внешней политики. Короче говоря, Европа была бы дееспособным государством, способным защитить свой производственный бизнес средних размеров. Следует отметить: речь идет не о централизованном ЕС или, как это часто демонстративно называют, «упраздне-нии национальных государств», а, наоборот, о децентрализованных федеративных структурах, встроенных в новую форму европейской государственности с новыми формами участия граждан. Европейская Республика была бы не «сверхгосударством», не агентом глобализации, а лишь функционирующим, суверенным государством со своим пространством для экономико-политической деятельности, решения в котором принимаются общеевропейским парламентским большинством, не блокируемым со стороны национальных государств. Это разрешило бы сегодняшние проблемы ЕС: споры по климати-ческой политике, нескоординированная политика по вопросам беженцев и предоставления убежища, популизм как оппозиция против «технократиии» системы ЕС, недееспособность во внешней политике. Федеративная кооперация с Россией обеспечила бы ресурсы для европейской экономики Европейское государство?