— Ты что, помирилась со Спиркой?
— А тебе какое дело?..
— Но ведь ты совсем недавно другое говорила…
— Говорила… недавно… А теперь не говорю… И сейчас больше меня ни о чем не спрашивай. Понял?
Спирка теперь часто бывал на Касперовке. У Юльки. С нами вел себя независимо. Как раньше. Что-то произошло в нем, что-то давало ему силы… И это сразу все почувствовали.
Акулину, мать Спирки, мы не видели с осени. Мы не знали, что у нее уже стали пухнуть ноги от голода. Последний кусок она старалась отдать сыну, ловчила. Но Спирка видел это. Понимал он и то, что до лета они с матерью не дотянут.
Как быть? Можно попробовать зарабатывать фотографией. Но кого снимать? Немцев? Нет, на это он не пойдет. Но разве лучше будет, если они с матерью просто умрут с голоду. Кому от этого польза? И что тут такого? Карточка! Не снаряд, не винтовка, даже не рытье окопов! Всего лишь безобидная карточка.
Что делать? Посоветоваться? Но с кем? Мать — не советчик. С Юлькой? Юлька, конечно, этого не одобрит… Но если он станет зарабатывать, он сможет приносить и ей… Они ведь тоже с матерью голодают. И Спирка решился. Пошел за разрешением к бургомистру.
Чиновник, который оформлял разрешение, спросил:
— Нога… Это ранение?
— Я в армии не был… Это у меня с детства.
Спирке выделили на Петровской две комнаты. Раньше там была какая-то мастерская. За аренду помещения он должен был платить. Еще налог… Но пока ему дали отсрочку. Бургомистр поощрял «частную инициативу».
В основном, как Спирка и предполагал, приходилось снимать немцев. Платили они ему марками. На них можно было купить на черном рынке все.
Когда Спирка притащил куль всякой всячины домой, мать испуганно, не веря своим глазам, зашептала:
— Неужели это все нам?.. Ты бы что на Касперовку снес… Ребята ведь тебя подкармливали…
— Ты ешь, мама, ешь… А я снесу… У нас теперь много еды будет. — Спирка радовался.
Вскоре он пошел к Юльке, а вернулся оттуда как в воду опущенный. Мать сразу поняла.
— Не взяла?
— Не взяла… Ребятам отдал…
Еды теперь у Спирки с матерью хватало. Акулина, по натуре своей человек добрый, делилась с кем могла. Люди брали. Говорили спасибо, но радости от этого Акулина не чувствовала. И у Спирки было скверно на душе.
Спирка был хорошим фотографом. Клиентуры прибавлялось. Солдаты и чины всякие. Снимался у него и бургомистр, и начальник «русской вспомогательной полиции».
Немецкого языка Спирка почти не знал, в школе учил плохо, теперь пришлось подучиваться. Как-то ведь объясняться надо.
Зачастил к нему один немец, некто Готтш из тайной полевой полиции, что расположилась в чеховской школе. Гестаповец любил фотографироваться.
И тут случилось такое, что, можно сказать, перевернуло всю жизнь Спирки.
Однажды Готтш прислал за ним легковую машину. Спирке приказали взять с собой фотоаппарат. Они подъехали к зданию второй школы. Тут Спирке сказали, чтобы он пересел в крытый грузовик. Там сидели немцы. Разговаривали о чем-то. Спирка еще не настолько знал немецкий, чтобы разобрать, о чем они говорят. Понял только одно слово — «Petruschino».
Петрушина балка уже имела страшную славу. Все знали, что туда возят расстреливать.
Почему они упомянули Петрушино? Мало ли почему. Петрушино называлась и деревня на берегу моря. Но зачем он им понадобился? С фотоаппаратом… Все это не раз Спирка рассказывал мне потом. Каждая минута этого длинного страшного дня на всю жизнь врезалась в его память.
Из здания школы вышел Готтш. Сел в легковую машину. Грузовик тронулся вслед за ней.
Стоял сильный мороз, и немцы опустили задний край брезента, которым был накрыт грузовик. Куда едут, понять невозможно.
Спирка сидел в сторонке от немцев, и они не обращали на него никакого внимания. Лопотали о чем-то своем.