Дорин попыталась уладить конфликт, как и Черная Нэнси, которая пришла от шведского стола с тарелкой фруктов и йогуртом.
Эдна ее проигнорировала.
– Если ваша семья потворствует убийству, то, кто бы его ни совершил, позор лежит на вас всех!
– Бог сам убивал людей, – сказала я, и все три жмобетихи звучно ахнули. – Кучу народа перебил. Ветхий Завет весь вдоль и поперек – сплошные убийства. Бог убивал людей направо и налево, сверху донизу и наискосок. И это вас всех, я смотрю, не смущает.
– Какое святотатство! – взвыла Колясочница Мэри. – Непростительное святотатство!
– Ничего подобного, это факт. Смотрите, я тут в Библии подчеркнула кое-какие главы, – сказала я, копаясь у себя в сумке. – Содом и Гоморра – тысячи убитых… Израильтяне – пачками, первенцы египетские – и все это по велению БОГА.
Дорин перекрестилась. Подбородки Эдны затрепетали на ветру.
– Книга Царств, – продолжала я. – По велению Бога сорок два маленьких мальчика разодраны дикими медведицами, потому что они, видите ли, посмеялись над каким-то лысым парнем… Или вот у пророка Самуила в шестой главе, стихи девятнадцатый и двадцатый: Бог поразил каких-то мужей из Вефсамиса, потому что они посмотрели на ковчег. А жена Лота? И я уж молчу про Исход.
– Ты подчеркиваешь места, в которых говорится об убийствах? – проговорила Дорин.
– Ага. Мне это интересно. Иезекииль: «И наполню высоты ее убитыми ее. На холмах твоих и в долинах твоих, и во всех рытвинах твоих будут падать сраженные мечом. Сделаю тебя пустынею вечною, и в городах твоих не будут жить, и узнаете, что Я Господь». И у вас какие-то претензии к Крейгу, который прикончил пятерых извращенцев? – Я покачала головой. – Неисповедимы пути твои, Господи.
Марни окончательно проснулась только на полпути домой, в поезде, и, в то время как тошнота ее прошла, чувство вины вернулось.
– Просто поверить не могу, – повторяла она снова и снова. – Почему мы едем на поезде?
Вплоть до этого момента она просто выполняла необходимые действия, не задавая вопросов.
– Ах да, нас ведь выгнали из ЖМОБЕТ. Забыла тебе сказать.
– Но ведь мы заплатили за автобус.
Я взяла ее руку, раскрыла ладонь и вложила туда хрустящую двадцатифунтовую банкноту.
– Милостью Большеголовой Эдны. Я взяла тебе черный кофе и злаковый батончик у парня с тележкой.
Я подвинула к ней стоящий на столике стакан и батончик.
– И все из-за того, что мы не пошли на «Чикаго»?
Я порылась в сумке в поиске мятных леденцов или жвачки – хоть чего-нибудь: во рту было мерзко от гостиничного завтрака.
– Не только из-за «Чикаго», нет. Еще из-за нашего вчерашнего поведения в замке. Потому что мы матерились. Из-за того, что я сказала за завтраком. Что я сделала за завтраком. Хочешь леденец?
Она помотала головой.
– А что ты сделала за завтраком?
– Плеснула йогуртом в Белую Нэнси. Толкнула Колясочницу Мэри в пирамиду из джемов. Обозвала Эдну.
– Каким словом?
– Ну, плохим.
Она медленно выдохнула.
– Твою мать. Представляю, как рассердится Тим. Я же не смогу ему наврать. Он наверняка узнает, что мы не пошли на спектакль.
– Да как он узнает? Он ведь ни с кем из жмобетих не знаком, правильно?