Выживание: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Так, всё, хватит! — Я с силой прервал этот мрачный поток мыслей, надрывно прошипев сквозь зубы. Для верности я даже хлопнул себя ладонью по лицу, чтобы вернуться в реальность. Будь что будет. Утром всё расскажу ребятам. Они будут за мной присматривать. Если не сбренжу за неделю — это находка века, ключ к выживанию. Если же крыша поедет… что ж, у них есть лом, лопата и дедова винтовка. Сожгут, что поделать.

Я посмотрел на свое плечо. Кожа была ровная, чистая, будто там и не было страшного укуса. Ни боли, ни зуда. Только едва заметный, чуть более розовый участок. Я вздохнул, аккуратно сложил окровавленный бинт, его еще предстоит выварить в кипятке, и снова уставился на пламя, пытаясь заглушить нарастающий внутри хаос…

Я взглянул на спящего Григория, на его массивную, но отягощённую лишним весом фигуру. Мелькнула мимолётная, посторонняя мысль: «Эх, сбросить бы ему эту тяжесть…».

И в тот же миг моё свежее плечо схватила судорога. Но не боль — это был порыв, плече словно само потянулось за остатками крошки, будто оно уже знало, как нужно действовать. Перед внутренним взором промелькнул образ: я растираю алую пасту не по ране, а по живой, здоровой коже. И кожа под ней становится плотнее, сильнее, сухожилия упругими, как стальные тросы…

Я в ужасе зажмурился, отгоняя видение. Но оно сменилось другим: Андрей с культёй ноги. И я уже вижу, как алая субстанция струится, наращивая кость, мышцы, кожу… Создавая новую ногу из ничего.

Это была не надежда. Это была навязчивая, сладкая уверенность, исходившая от самого моего зажившего плеча. Кровь не просто хотела заменить утраченное. Она хотела творить. Улучшать. И она знала, как это делать. Ей нужна была только воля… и материал.

Я дрожащими руками налил воды. Материал. Сколько «материала» нужно, чтобы вырастить ногу? Где грань между исцелением и… созданием нового, улучшенного существа?

Самый страшный вопрос пришёл последним: а если эта «воля к творению» исходит не от крови? Если это моё желание, которое кровь лишь… услышала и показала, как исполнить?

Чтобы отвлечься от навязчивых мыслей об алой субстанции, я решил заняться инвентаризацией находок с того злополучного скелета. В моем рюкзаке лежало несколько загадочных артефактов: потрепанный блокнот, три небольших флакона с неизвестной жидкостью и пара пустых сосудов аналогичной формы. А еще — тот самый прямоугольный брикет, от которого веяло скрытой угрозой. Время было ночное, тихое, и ничто не мешало рассмотреть все детали.

Начать решил с флаконов. Они были сделаны из темного, почти черного стекла или керамики, которое на ощупь казалось необычно теплым, чуть ли не живым. Их температура была стабильной, близкой к температуре тела, и, судя по всему, не зависела от окружающей среды — идеальные карманные грелки. Горлышко было непривычно широким, намекая на то, что содержимое должно извлекаться быстро, вероятно, залпом. Оно было закупорено не просто пробкой, а массивной, в диаметре с крупную монету, заглушкой из какого-то полированного материала, похожего на кость или рог. И каждый флакон был запечатан сверху слоем воска или смолы, на которой оттиснут один и тот же, хотя и изрядно затертый, символ.

Я выстроил все три флакона в ряд и, сверяясь, начал вчитываться в оттиск. Это был миниатюрный шедевр граверного искусства. Изображение было сложным: стилизованный лев, чья грива и спина плавно перетекали в ветви могучего древа, корни которого, в свою очередь, оплетали лапы зверя, создавая единый, завершенный символ жизни, силы и роста. Лев-Древо. Я тщательно перерисовал его в свою полевую тетрадь, стараясь не упустить ни одной детали — кто знает, когда знание этой эмблемы может пригодиться.

.

Затем я поднял один из флаконов и посмотрел на свет костра сквозь темное стекло. Жидкость внутри была густой, тягучей, цвета запекшейся крови или спелого граната. Параллель с только что опробованным мною кристаллом напрашивалась сама собой. Но самое интересное обнаружилось на дне. Прижав флакон к глазу и направив на пламя, я различил там еще один символ — не герб, а скорее, сложная, витиеватая руна, светившаяся изнутри слабым алым отсветом. Я тут же проверил пустой флакон. Форма, материал — всё то же. Но никакого светящегося символа на дне не было. Он либо исчезал вместе с содержимым, либо проявлялся только при его наличии. Стандартизированная упаковка для чего-то очень ценного. Теория напрашивалась сама: это лечебный эликсир, настойка на основе той же алой субстанции, но, возможно, более стабильная и удобная в применении.

Ладно, в любом случае излишнее теоретизирование ответов мне не даст. А вскрывать флакон я не решился, хватит с меня экспериментов. Но сохранил в подкорке идею опробовать содержимое флакона в случае, если кто-то окажется на смертном одре. Если моя теория верна, содержимое способно поставить на ноги умирающего, а это некислый козырь, как говаривал мой дед.

Следующий объект изучения внушал куда меньше оптимизма. Сраный брикет с кнопками. Он был прямоугольным, размером с пачку печенья, обтянут грубой, похожей на брезент тканью. Никаких дисплеев, проводов или индикаторов. Лишь с одной стороны — небольшая вставка из материала, похожего на темное, лакированное дерево, и на ней, глубоко утопленные в специальные пазы, две круглые кнопки. Никаких надписей, цветовых маркеров — ничего. Моя инженерная интуиция, подкрепленная просмотром не одного десятка боевиков и чтением техманов, уверенно шептала: взрывчатка. Причем не примитивная, а технологичная, компактная. Что-то вроде С4 с дистанционным или контактным детонатором. Но какая кнопка за что отвечает? Обеспечить безопасный подрыв? Произвести мгновенную детонацию? А может, одна — это предохранитель? Гадать было смертельно опасно.

Содрогаясь от одной мысли о случайном нажатии, я аккуратно, как бомбу времен Гражданской войны, завернул брикет в несколько слоев плотной бумаги, вырванных из черновиков, и туго перевязал бечевкой. Выбрасывать было дико жалко — в определенной ситуации это могло стать решающим аргументом. Но и представить ситуацию, где можно было бы безопасно испытать неизвестное взрывное устройство, я не мог. Так он и остался в рюкзаке, тихим, теплым (да, он тоже был теплым!) упреком моей нерешительности и инженерного любопытства.

Возможно, однажды я к нему вернусь ведомый нуждой, но тут явно потребуется собрать механизм, который сможет нажать заветные кнопки за меня. Пока я буду от него на крайне почтительном расстоянии, желательно в паре километров минимум, возможно стоит начать, как только я смогу вернуться в поезд. От почивших пассажиров осталось не мало электроники, я даже прихватил по мелочи пока помогал Григорию производить триаж, пара боле мене целых телефонов, раритетный MP3 и прочего. Эх припой бы…. Ну это ладно, что-то я замечтался. Что у нас на очереди?

Глава 11. Край мира

Последним приобретением был потрёпанный блокнот, касательно его содержимого у меня не было каких-либо надежд. Наверняка я не смогу и слова разобрать на неизвестном мне языке. Но это оказалась просто чумовая находка.

Это был… букварь. Или разговорник. Настоящий ключ. Первые шесть страниц представляли собой рукописные иллюстрации. На каждой — три пары рисунков. Напротив каждого рисунка — один символ, одна буква местного алфавита. Логика была ясна, как в детских азбуках: название объекта начинается с этой буквы. Вот только объекты были сюрреалистичными: существо, похожее на помесь скорпиона и орла; сосуд причудливой формы. Одно из них, на третьей странице, особенно зацепило — тварь с человеческим лицом, львиной гривой и хвостом скорпиона. Мантикора? Вряд ли в их языке она называлась так же. Эти страницы были бесценны для носителя языка, но для меня — лишь красивая галерея чужих страхов и фантазий.

Однако дальше началось самое интересное. Текст стал печатным, а иллюстрации — схематичными, обозначающими базовые понятия. Вот стилизованная фигурка гуманоида, указывающая пальцем на себя, и рядом — одна-единственная буква (восьмая по алфавиту, как я сверился). «Я». Следующий рисунок: тот же человечек указывает на другого. Другая буква (двенадцатая). «Ты». Потом — два человечка рядом. Еще один символ. «Мы». Дальше — больше: стопка монет (слово из пяти букв, означающее, вероятно, «деньги» или «цена»).

Апофеозом понятности стали последние три страницы. Они объясняли счет. И система была гениальной в своей примитивной наглядности. Единица — вертикальная черта. Двойка — N. Тройка — W. А дальше — по той же логике цифры обозначались количеством углов в символе. Четверка выглядела как ромб (четыре угла), пятерка — как пятиконечная звездочка, шестерка — как шестиугольник. Чтобы понять, семь это или восемь, действительно приходилось считать уголки — ад для быстрого счета, но зато предельно ясно для изучения. Десятка обозначалась перечеркнутым кругом (ноль с линией). Сотня — круг, перечеркнутый крест-накрест. Тысяча — с дополнительной вертикальной чертой. Система записи чисел, судя по примерам, напоминала римскую, но с этой своей, угловатой, базой.

Я сидел, перелистывая пожелтевшие страницы, и чувствовал, как в груди разгорается странное чувство — азарт первооткрывателя. Этот блокнот был мостом. Мостом к пониманию тех, кто здесь жил, строил, писал. Пусть даже они давно превратились в пыль и кости, их знание — их язык — лежал у меня в руках. Полезным ли это окажется в ближайшей перспективе? Не факт.

К слову, о времени. Я вспомнил про часы деда Максима — добротный механический хронометр. Глянув на циферблат, я с удивлением обнаружил, что моя вахта кончилась уже больше часа назад. Недолго думая, аккуратно сложил все артефакты обратно в рюкзак, припрятал окровавленный бинт поглубже, чтобы не вызывать лишних вопросов до утра, и подошел к храпящему Григорию Савинову (фамилию свою он обронил за ужином, а Сергей, кстати, оказался Ивановым — типичнее не придумаешь).

Тяжеловеса пришлось расталкивать не без труда, но, проснувшись, он быстро пришел в себя, кивнул, принял у меня часы и молча занял пост у костра, его массивная фигура слилась с тенью. Я же, не церемонясь, рухнул на его еще теплое мшистое ложе, натянул своё пальто на лицо, чтобы приглушить изумрудное мерцание сводов, и почти мгновенно провалился в бездонный, беспробудный, лишенный сновидений сон, где не было ни алых кристаллов, ни чужих букв, ни тихого шепота подземного ручья.

Утро в подземном мире было относительным понятием. Его отмечало не солнце, а смена дежурств, возвращение сознания от беспамятства сна к знакомой реальности сырого камня и вечного изумрудного полумрака. Выспался я, по меркам последних дней, неплохо — сон был глубоким, без сновидений, словно организм вырубил все системы для экстренной перезагрузки. Но вот тело… Тело ломило так, будто меня протащили через бетономешалку, а потом использовали в качестве наковальни. Не привык я спать у дымного костра на лежанке из мха, пусть и мягкого, но все равно являющегося грудой растительного мусора. Ну и хрен с ним. Нюни разводить — последнее дело.

У потрескивающего углями костра, который дед Максим явно недавно оживил, уже сидели мои спутники. Они неторопливо, с видом знатоков, жевали полоски жареной крысятины, запивая их из металлической кружки свежевскипяченной водой. Запах — дымный, мясной, простой — казался сейчас верхом блаженства.

— О, вот и Марк проснулся! — приветствовал меня Григорий. После полноценного сна и сытного ужина он выглядел заметно свежее, тяжелая усталость сошла с его лица, сменившись обычной, здоровой утомленностью. — Садись, завтракай. Как только подкрепимся — движемся на выход.

— Марк, потроши свой рюкзак, — кряхтя, вставил дед Максим, не отрываясь от заточки своего ножа о плоский камень. — Надо прихватить как можно больше жаренного мяса. Не пропадать же добру. Засолить его всё равно не выйдет, так что съедим в первую очередь.