Вся в мать: читать начало книги онлайн

– Я уже говорила вам раньше – не смейте убивать вашу маленькую сестру, – сказала Лайла. – Почему ни одна из вас ее не спасла?

Близнецы снова опустили глаза и посмотрели на свои новенькие туфельки «Мэри Джейн».

– Снимите их и дайте мне, – приказала Лайла.

Девочки с ужасом в сердце расстегнули туфли и отдали матери.

Она швырнула их в середину бассейна.

Стервятники зааплодировали.

– Правосудие микадо[4], – сказала Лайла.

Стиль материнства Лайлы, когда девочки были маленькими, отличался беспечностью и нерегулярностью – никакого сравнения с ее остроумным и ярким стилем в Globe. Она почти полностью предоставила воспитание дочерей другим людям. Она не полюбила их в младенчестве и уделяла им мало внимания. Она полагалась на Джо, нянек и компаньонок.

– Я хочу для них только того, что они сами хотят для себя, – однажды сказала она Джо за ужином. Они были женаты дюжину лет. Звездные Птички еще не ходили в школу, а Грейс еще не появилась на свет.

– Но если они хотят чаще видеть маму? – спросил Джо.

– У них есть ты. Я им нужна не для того, чтобы присматривать за ними. Я им нужна, чтобы не вредить им.

– Неужели? Да это… – Он умолк, не договорив, и вспомнил, что его предупреждали.

– Что я знаю о материнстве? У меня не было матери, а мой отец… – Лайла никогда не оценивала поведение Альдо. Она рассказывала про него истории, рассказывала, что он делал, а не каким был. Ей не было интересно копаться в душе, своей собственной или чужой. Она редко читала мемуары. «Что они хотят от нас, сочувствия, восхищения? Не знаю». Она читала только жестокие истории – «Воспоминания о католическом девичестве», «Воспоминания благовоспитанной девицы». Никто не жалел Мэри Маккарти или Симону де Бовуар. Вот и она не нуждалась в жалости.

– Когда тебя жалеют, это почти так же ужасно, как и когда тебя пугают. – Она положила вилку. – Это оскорбительно. Я не жалею себя. И никому не позволю. – Она помолчала. – То же самое и с обидами. Меня никто не может обидеть. Я не допускаю этого. Я не собираюсь давать другим людям такую власть над собой. – Лайла осознавала, что была исключением. Она не призывала людей смириться с этим. Она понимала, что они не смогут. Но вот чего она не могла постичь, так это поиск катарсиса и чувства завершенности. «Невозможно просто уйти в закат, так не бывает», – могла бы сказать она. Мог умереть Альдо, но не ее ненависть.

Она не просила Джо понять ее – лишь принять ее такой, какая она есть.

– Тут нет ничего личного. Я всегда была равнодушна к маленьким детям, даже в детстве, за исключением моих брата и сестры – они были лучше всех. Они прикрывали мою спину, а я их. – Ее голос затих под наплывом непрошеных воспоминаний ее проклятого детства. – Я не могла дождаться, когда вырасту и вырвусь из Детройта. – Она пожала плечами. – Впрочем, все это уже было и быльем поросло. Пролитое молоко, как говорила моя бабка Бубба.

Лайла росла на Гранд-стрит, на границе с Линвудом, в старом еврейском анклаве Детройта. Ее семья была реликтом. После Второй мировой войны евреи из среднего класса – адвокаты, бухгалтеры, учителя, медсестры – стали переселяться к северу от Восьмой мили, присоединившись к бегству «белых людей» в пригороды. Оставались только евреи, вроде отца Лайлы, привязанные к работе и бизнесу.

Джо, с его безоблачным детством в Блумфилд-Хиллс[5], кипел от гнева, слушая рассказы Лайлы о детстве.

– Твой отец словно сошел со страниц романов Диккенса, особенно «Приключения Оливера Твиста»: он то ли Феджин, то ли Билл Сайкс. Скорее Билл Сайкс.

Лайла поднесла бокал к губам и сделала глоток вина.

– Мы могли бы жить в хорошем доме. Альдо работал на сборочном конвейере в «Дженерал Моторс». Он был членом профсоюза рабочих автомобильной промышленности и прилично зарабатывал. Он устанавливал двигатели, и, по его словам, это была более интересная работа, чем устанавливать колеса или капоты. Он никогда не рассказывал о работе, только проклинал ее и нас. «Сегодня я восемь часов надрывал спину, устанавливая по три мотора в час, чтобы у вас, засранцев, была крыша над головой и мясо на столе. И где ваша благодарность? Нет, я не вижу ее. Вы думаете, что так и надо». Однажды я пыталась поблагодарить его за то, что он работал ради нас. Мне было лет восемь или девять. Он треснул меня по затылку – мол, хватит с меня твоих саркастических замечаний. Я запротестовала, сказала, что я от чистого сердца. И он треснул меня снова. У Альдо нельзя было выиграть. – Она замолчала, о чем-то задумавшись. – Его отец тоже работал на конвейере… и регулярно бил его. «Он сделал из меня мужчину», – говорил Альдо. – Она пожала плечами. – Пожалуй, Альдо сделал мужчину и из меня.

Лайла и ее брат с сестрой принадлежали к Линвудской банде. Они не были активными членами, не участвовали в драках, по ночам оставались дома, но всегда носили выкидные ножи и умели пользоваться ими. Тренировались на молодых деревьях. «Выбора не было, мы должны были входить в банду. Иначе тебя побьют или ограбят твой дом. Мы таскали ножи в знак принадлежности, вроде как теперь спортивные фанаты носят разные цвета. Мафиозные детки».

Зимой 1980 года, когда Джо и Лайла ехали перед свадьбой с визитом к матери Джо в Блумфилд-Хиллс, они решили пообедать в Детройте. Когда они вышли из машины, мальчишка лет четырнадцати или пятнадцати пригрозил им небольшим кухонным ножом и потребовал деньги и ювелирку. Лайла сунула руку в карман и достала свою выкидуху. Выскочило лезвие, вдвое длиннее, чем его нож. Мальчишка отскочил. Лайла рубанула воздух. «Будем биться?» Парень удрал.

Джо оперся о машину. У него бешено колотилось сердце.

– Что ты придумала?

– Он совсем еще сопляк.

– Но это всего лишь деньги.

– «Всего лишь деньги» для тебя. А для меня деньги никогда не бывают «всего лишь».

Шесть лет спустя на показе «Крокодила Данди» Лайла увидела, как Данди наставил нож на грабителя. «Он украл это у меня». Она повернулась к Джо и ткнула его в ребра. Джо заворчал. «Нож боуи – удачный штрих, – одобрила она, – но слишком большой для дела, годится лишь на то, чтобы снимать шкуру с мышей».

До конца жизни Лайла носила выкидуху, проверяя ее каждый месяц. Когда она умерла, у нее был уже седьмой нож. Она любила новые модели, как Джо любил новые авто. «Ты шутишь? – возмутилась она, когда однажды он попросил ее отказаться от этой привычки. – Я буду чувствовать себя голой».

[4] Выражение, которое появилось благодаря английской оперетте «Микадо» и означает нелогичное, чрезмерное, абсурдное правосудие.

[5] Город в северном пригороде Детройта. Известен богатой историей и красивыми окрестностями.