– Фекла Семеновна, – сказал он. – Вы что, не узнали меня?
Она остановилась.
– Ты кто? Постой… Да ведь вы из Чельцова? Питерский?
Что-то вроде улыбки мелькнуло на ее изможденном осунувшемся лице.
– Давно ли?..
– Я только что. Сегодня, с мамой приехал. А вы…
Он запнулся, не решаясь даже спросить, что привело ее в это страшное место.
– А я?.. Я у Василия Федоровича была.
– Где?
– Навещать приходила. Здесь он…
Ленька схватил ее за руку.
– Фекла Семеновна! Он жив?
– Живой, живой, – улыбнулась она усталой, измученной улыбкой и, выбрав свою большую грубую руку из Ленькиной руки, погладила его по голове. – Выходили его, спасибо. Уже четвертый день в памяти лежит. А до этого худо было. Не надеялась уж. Думала, что вот так же… с музыкой повезут. Ведь на нем еще в Нерехте доктора восемнадцать ран насчитали. Вы небось знаете, слыхали, какую над ним казнь эти ироды учинили?..
– Фекла Семеновна! – жалобным голосом воскликнул Ленька. – А где он? Посмотреть на него можно?
– Что ж, – сказала она. – Пойдем сходим. Он рад будет.
Она вела его за руку, а где-то впереди, уже за оградой больничного сада, на улице, глухо стучал барабан и все тише и тише пели трубы:
…В больницу они проникли с черного хода, какими-то темными коридорами, где нехорошо пахло и стояли прислоненные к стене грязные брезентовые носилки. Фекла Семеновна знала здесь все ходы и выходы, и ее тоже все знали. У застекленной двери палаты их окликнула высокая худая женщина в белой косынке:
– Кривцова?! Голубушка, ты куда? Без халата!
– Дунечка… милая… на минутку… Сейчас уйдем.
– Ты же была только что…
– Да вот – с землячком повстречалась. Друзья они с Василием Федоровичем.
– Это ты землячок? – сказала женщина, с усмешкой посмотрев на Леньку.
– Пожалуйста… на минутку, – пробормотал Ленька, шаркая зачем-то ногой.
– Ну, бог с вами, идите. Недолго только. Сейчас обход будет.
Большая больничная палата была плотно забита койками. Не успел Ленька переступить порог, как в носу у него защекотало от крепкого запаха аптеки, уборной и кислых снетковых щей. Он робко шел за Феклой Семеновной, а со всех сторон смотрели на него из-под бинтов и повязок – любопытные и бесстрастные, голубые, карие, серые, веселые, грустные, злые, добрые, измученные и уже потухающие глаза. Во всех углах разговаривали, кашляли, бредили, стонали, смеялись, щелкали костяшками домино, стучали кружками и оловянными мисками…
Кривцов лежал в самом конце палаты, у окна. Ленька в испуге остановился, увидев, как похудел и осунулся председатель. Он стал еще больше похож на угодника с иконы. От белых бинтов, которыми была замотана его голова, лицо его казалось еще темнее. Красивая русая борода была коротко острижена. Он лежал на спине, полузакрыв ввалившиеся глаза, и шевелил губами.
– Василий Федорович, не спишь? Гостя прицела…
Он с трудом открыл глаза, неудобно повернул голову и прищурился.
– А-а! – сказал он слабым голосом, улыбаясь и делая попытку приподняться на локте. – Здравствуйте! Это как же вы? Какими судьбами?
– Я так… случайно, – забормотал Ленька, тоже пробуя улыбнуться. – Мы ведь не знали, не думали, что вы…