Майор задержал на нем взгляд, потом кивнул, как бы ставя галочку в своем невидимом протоколе.
— Хорошо. Работайте. Орлов обеспечит вас всем необходимым. Я буду постоянно на связи. И еще… — он сделал шаг ближе, и его голос стал тише, но от этого только весомее. — Ваше будущее здесь, в нашем настоящем, теперь зависит от результатов. Не подведите меня, капитан. И не пытайтесь… меня обманывать. Понятно?
В этом вопросе звучала не угроза, а холодное предупреждение. Система в лице Угрюмова приняла Ловца, но теперь он сделался ее частью со всеми правами и обязанностями. И главная обязанность — быть полезным и не подводить начальство.
— Так точно, товарищ майор государственной безопасности. Не подведу, — отчеканил Ловец.
Когда они вернулись к блиндажу особиста, Угрюмов снова распорядился:
— Вот что, Орлов. Личность Ловца полностью подтверждена. Все предыдущие указания остаются в силе. Но с одним дополнением. Ловец — не просто оперативная единица. Он — носитель информации и технологий чрезвычайной важности. Его жизнь и его возможности должны быть сохранены любой ценой. Вы лично отвечаете за это своей головой. Группа «Ночной глаз» переходит в режим абсолютного приоритета по снабжению и поддержке. Все запросы — немедленно, через мой канал. Все ясно?
— Так точно, товарищ майор, — автоматически выпалил Орлов.
Угрюмов снова повернулся к Ловцу. Его взгляд теперь был взглядом командира, оценивающего уникальное, почти мистическое оружие, инструмент-артефакт, неожиданно попавшийся в руки.
— Вы будете продолжать работу в рамках своих возможностей. Но отныне — под мою личную ответственность и под мою непосредственную опеку. Мы найдем, как использовать ваши… знания и умения. И ваше снаряжение. Для Победы. А пока… — он на секунду запнулся, словно подбирая слова для человека из иного времени, — отдыхайте. Завтра… — он глянул на светлеющее небо, — Нет, уже сегодня, мы начнем совместную боевую деятельность.
Майор развернулся и твердым шагом пошел вдоль траншеи к замаскированному в ельнике броневику, выкрашенному белой камуфляжной раскраской, на котором он приехал. Орлов бросил на Ловца быстрый, полный немого вопроса взгляд и поспешил за начальником, чтобы проводить до машины и получить последние указания.
Ловец остался один. Он прислонился к промерзлому брустверу и закрыл глаза. Очень хотелось спать. В голове гудело от напряжения трудных, почти бессонных суток. Он солгал Угрюмову. Он создал красивую, героическую и удобную для всех ложь. Он стал для майора госбезопасности посланцем таинственного «Оркестра», жертвой технологической аварии, продолжающим выполнять боевое задание. Это давало ему защиту, статус, карт-бланш. Но это также накладывало чудовищную ответственность. Отныне за ним будут наблюдать не просто как за странным снайпером, а как за артефактом. Каждое его слово, каждый жест будут анализировать. Но он спас главное. Он не выдал свою личную тайну — тайну о деде. В глазах рядового Денисова он остался все тем же командиром группы, а не каким-то там непонятным попаданцем из будущего. И у него появился могущественный покровитель, который теперь был очень заинтересован в его выживании и успехах.
Ловец открыл глаза. На востоке, над изрытым воронками полем, занималась холодная, серая заря. Новый день. День, когда все изменилось. Он глубоко вдохнул морозный воздух, пахнущий гарью, порохом и смертью.
«Что ж, дед, — мысленно обратился он к Николаю, спокойно спавшему все это время в их блиндаже. — Теперь у тебя и у меня есть железная легенда. И очень серьезная „крыша“. Осталось только выжить и победить, чтобы спасти твой любимый СССР».
Едва майор уехал, как начался утренний минометный обстрел. С противоположной стороны долины смерти полетели немецкие мины. Война не кончилась. Она даже только что сделалась для Ловца еще сложнее. Опасность лишь ненадолго отступила, чтобы впустить в свою свинцовую реальность его собственный выдуманный образ секретного агента из грядущего. И потому теперь Ловец должен был научиться воевать по-новому — не только против врагов, сидящих в траншеях напротив, но и против подозрений и интриг в собственных тылах.
Вместе с тем, попаданец четко понимал, что впервые за все время нахождения в прошлом у него появился не просто шанс, а стратегическая цель, выходящая далеко за рамки спасения одного человека. Благодаря своей новой легенде, он сделался «мостом сквозь время». Посланцем «Оркестра», «музыкантом» будущего в прошлом. И теперь ему предстояло сыграть эту «новую мелодию» так, чтобы в нее поверил не только майор Угрюмов, а и те, кто стоит за ним. И надо приложить все усилия, чтобы это новое звучание его легенды помогло изменить ход истории в лучшую сторону, — хотя бы для одного человека, для Николая Денисова, а может, и более серьезно.
Майор Петр Николаевич Угрюмов сидел внутри своего броневика, покачиваясь на ухабах замерзшей полевой дороги, кое-как расчищенной танками, которые прошли тут недавно, возвращаясь с передовой после помощи машин из танкового батальона резерва возле высоты 87,4. Белая камуфляжная окраска бронемашины была испещрена мелкими осколками, вмятинами и грязью, но внутри пахло кожей, махоркой и влажным сукном. Впереди молчал шофер, сосредоточенно всматриваясь сквозь смотровые щели в предрассветную мглу. Но Угрюмов его сейчас не замечал.
В его голове за непроницаемым внешним спокойствием бушевала метель мыслей, холодных, острых и предельно ясных. История, рассказанная Ловцом, оказавшимся капитаном аналога ОСНАЗа из будущего, падала на подготовленную почву. Она казалась слишком идеальной. Но она объясняла все: и чудеса техники, и тактическую гениальность, и даже странную, лихорадочную заботу о каком-то рядовом Денисове. Не сентиментальность, нет. Стратегический расчет потомков. Сохранение «ключевых элементов», способных повлиять на послевоенное развитие страны в лучшую сторону.
А то ведь получалось, что страна катится куда-то не туда. Боевые действия против Германии продлятся годы, победа достанется с чудовищными потерями, союзники-англосаксы предадут, а потом, через каких-то восемь лет после войны, все начнет и вовсе лететь под откос после того, как Сталин умрет в 1953 году, а Жуков арестует Берию. Начнется тихая грызня за власть, не только в Москве, но и в союзных республиках, а собственные шкурные интересы руководителей выйдут на первый план. И понятно, что такое развитие событий, рано или поздно, закончится очень плохо для СССР…
Все эти ужасы, рассказанные Ловцом, Угрюмов принял к сведению, хотя и не понимал пока, сколько в том рассказе правды и сколько лжи. Но главное сейчас для него состояло не в этом. Главное заключалось в другом — в уникальной возможности, которая неожиданно свалилась на него, как манна небесная! Его личная возможность изменить то, что не нравилось ему самому.
Глава 25
Оккупированный Гжатск, погруженный в полную темноту, спал тревожным сном военной поры. В ночи тихий скрежет зажигалки нарушил гнетущую тишину, повисшую в кабинете майора фон Браухвица. Сняв очки, он затянулся сигаретой «Oberst». Его усталый взгляд, лишенный обычной холодной ясности, был прикован к свежим рапортам, лежавшим поверх копии его же собственного, отправленного наверх несколько дней назад. Этот его рапорт был принят, и запросы удовлетворили. Но, это не помогло! Все пошло не так, как он предполагал, а наперекосяк!
Сигаретный дым стелился неподвижным сизым слоем под потолком кабинета. Фон Браухвиц в последнее время почти не курил, собираясь побороть эту свою привычку, но сейчас он выкуривал уже третью сигарету подряд, пытаясь прогнать привкус горечи во рту и набат нарастающей тревоги на сердце. Перед ним лежал не отчет, а головоломка, собранная из разных противоречивых донесений.
Агент «Леонард», связист в советском тыловом штабе, сообщал о «парашютисте-диверсанте особой важности», заброшенном в район деревни Иваники для «дестабилизации немецкой обороны». Сведения были туманными, третий, если не четвертый пересказ от других связистов, которые слышали, как какой-то комбат кому-то об этом докладывал. Тем не менее, оснований не верить, учитывая последние события, не было.
Агент «Зильберфукс», внедренный в НКВД, чьи сообщения всегда отличались точностью, на этот раз ограничился сухой констатацией: «На участке высоты 87,4 наблюдается резкий рост активности советской контрразведки, туда на передовую откомандирован оперуполномоченный Особого отдела Орлов, характер его задания пока неизвестен». Тоже интересно, почему особист выехал на опасный и нестабильный участок фронта, который, вроде бы, ничего не значил и ничего не решал? Возможно, задача этого особиста как-то связана с появлением неизвестного снайпера, проявляющего необычную активность?
И это было все, что удалось получить от агентуры о слишком метком русском снайпере. Ни его специализации, ни подразделения, ни конкретных целей. Только факты, которые уже невозможно было игнорировать. Взорван склад боеприпасов батареи «Вальдхаус» артиллерийской поддержки 187-го полка. Диверсия проведена безупречно. Часовые убиты бесшумно. Это явно сработали не партизаны — те не суются так близко к передовой.
Двое контрснайперов, — «ягдшютцен», — опытнейших охотников, отправленных ночью на дежурство, обратно не вернулись. Найдены на следующий день с пулями в голове. Их собственные винтовки с оптикой не тронуты. Это был не бой. Это был расстрел со стороны русского снайпера! Причем, теперь пули оказались другими, не какого-то необычного крупного калибра, а обыкновенными, от русской винтовки «СВТ».
А тут еще и две контратаки на высоту 87,4 силами свежего пехотного батальона, усиленного ротой танков Pz.III, начисто провалились. Они были отбиты русскими с большими потерями для немецкого батальона и танкистов. В донесениях офицеров с передовой сквозило нечто большее, чем раздражение: «Противник проявил нехарактерную для большевиков тактическую гибкость и точность взаимодействия. Наши танки выбивались прицельным огнем, предположительно, снайперским или из ПТР, выстрелами в механиков-водителей еще на подходе, посреди минного поля, где не имелось возможности для маневрирования. Русские целенаправленно выбивали наших пулеметчиков и унтер-офицеров. По этой причине наша пехота залегла под шквальным огнем противника и была контратакована при своевременной поддержке советской штурмовой авиации». Своевременной! Это слово резало слух майору фон Браухвицу. Обычно, у русских не было такого уровня координации между наземными частями и штурмовиками «Ил-2». Или… теперь был?
Майор сунул очередную докуренную сигарету в пепельницу и снова подошел к карте. Его палец водил по квадрату вокруг злополучной высоты 87,4. Все указывало на одно: вокруг этого ничем не примечательного холма у болота разворачивалось нечто необычное. Интуиция подсказывала начальнику контрразведки, что там действуют не просто русские диверсанты и не просто удачливый меткий снайпер. Это была какая-то операция противника. Пока небольшая, локальная, но выстроенная с хирургической точностью и поддержанная ресурсами, которые не должны были находиться на этом участке.
Майор пытался разобраться, но никак не мог выработать приемлемую гипотезу. Ясно было одно: у русских появился на этом участке не только отличный стрелок, но и какой-то талантливый командир, умеющий налаживать взаимодействие между родами войск, или специально наделенный такими полномочиями. Или же туда переброшена какая-то новая снайперско-диверсионная группа неизвестной структуры и предназначения? Значит, необходимо это немедленно выяснить!
Фон Браухвиц не находил себе места, он встал из-за письменного стола и в очередной раз прошелся по кабинету к печке и обратно. «Эти русские явно отрабатывают какую-то новую тактику. Мелкими, но смертоносными уколами расшатывают оборону, выбивают командный состав, уничтожают снабжение. А когда мы, по своей обычной логике, бросаем силы на устранение этой „занозы“, разместившейся где-то на проклятом холме, они демонстрируют идеально отлаженную оборону с привлечением всех родов войск. Что это? Какая-то репетиция? Они готовят нечто серьезное? Очередной прорыв? Но сил для прорыва у них там нет! Или мы о них просто еще не знаем?» — рассуждал майор.