Блудная дочь: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Когда Пэйси был осуждён за поджог, Авелю оставалось только дождаться, пока страховая компания выплатит ему причитающуюся страховку, чтобы начать новое строительство. В ожидании этого Авель посетил остальные десять отелей группы, увольняя персонал, замеченный в мошенничестве — вроде того, которым занимался Пэйси. Уволенных он заменял людьми из длинных очередей на биржу труда, которые выстроились по всей Америке.

Софье не нравились длительные отлучки мужа с целью контроля отелей на Юге. Но Авель понимал, что, если он хочет выполнить свои обязательства в рамках договора с анонимным благодетелем, то ему не придётся рассиживаться дома, как бы крепко он ни любил свою дочь. Десять лет было дано ему, чтобы вернуть полученный кредит, и при выполнении этого условия он получал право выкупить в свою собственность все акции группы за опцион в сумме три миллиона долларов. Софья каждый вечер умоляла Авеля сбавить обороты, но ничто не могло остановить его на пути скрупулёзного выполнения взятых обязательств.

— Обед готов, — прокричала Софья во весь голос.

Авель притворился, что не услышал, и продолжал смотреть на спящую дочь.

— Ты слышишь меня? Обед готов.

— Что? Нет, дорогая. Извини. Иду! — Авель с неохотой поднялся и присоединился за обедом к жене.

2

Крестины девочки были обставлены так, чтобы каждый надолго запомнил это событие, — кроме самой Флорентины, которая проспала всю церемонию. После службы в церкви гости отправились в отдельный зал отеля «Стивенс». На празднование Авель пригласил более ста гостей. Его ближайший друг Джордж, тоже поляк, с которым они приплыли в Соединённые Штаты, стал кумом, а одна из двоюродных сестёр Софьи — кумой.

Гости наслаждались традиционным польским обедом из десяти блюд, включая пирожки и бигос, а Авель сидел во главе стола и от имени дочери принимал подарки. В их число вошли серебряная погремушка, сберегательные облигации США, экземпляр «Гекльберри Финна» и — самый красивый подарок — кольцо с изумрудом от неизвестного благодетеля и кредитора, переданное через управляющего банка «Континентал Траст» Кертиса Фентона. А Авель подарил своей дочери коричневого плюшевого медведя с красными глазами.

— Он немного похож на Франклина Рузвельта, — сказал Джордж, и это имя навсегда закрепилось за медведем.

Авель возненавидел свои отъезды из Чикаго и расставания с Флорентиной даже на несколько дней — в страхе не увидеть её первый шаг и не услышать её первое слово. Он тщательно следил за режимом дня дочери, не позволял говорить в доме по-польски, чтобы в речи Флорентины не было и тени польского акцента и она могла непринуждённо чувствовать себя в обществе. Авель с нетерпением ждал, когда его дочь скажет первое слово, и надеялся, что им будет слово «папа», а Софья боялась, что первым словом будет какое-нибудь польское и все узнают, что она не говорит со своей дочерью по-английски, когда они остаются одни.

— Моя дочь — американка, — объяснял Авель, — и потому она должна говорить по-английски. Поляки слишком часто общаются на собственном языке, лишая своих детей возможности выбраться когда-нибудь из северо-западной части Чикаго, а окружающие высмеивают их как «глупых поляков».

— Кроме их земляков, которые всё ещё хранят верность Речи Посполитой, — сказала в ответ Софья.

— Какой Речи Посполитой? В каком веке ты живёшь, Софья?

— В двадцатом, — произнесла она решительным тоном.

— Но в мире комиксов и кинофильмов, не так ли?

— Вряд ли такое отношение позволительно человеку, который намерен вернуться в Варшаву в качестве первого посла-поляка.

— Я же просил, Софья, никогда не упоминать об этой моей мечте. Никогда!

Софья, английский язык которой неисправимо хромал, ничего на это не ответила, но позднее признавалась своим родственникам, что продолжает говорить по-польски, когда Авеля нет в доме.

К 1935 году Авель уверился в том, что Америка пережила самые тяжёлые времена и Великая депрессия отошла в прошлое. Поэтому он решил, что настало время построить в Чикаго новый отель «Барон» на месте старого «Ричмонда». Он нанял архитектора и стал проводить в Городе Ветров больше времени, чем в дороге, исполнившись решимости построить самый лучший отель на Среднем Западе.

Чикагский «Барон» был готов к маю 1936 года, и открывал его мэр Чикаго, член Демократической партии Эдвард Келли. На церемонии присутствовали также оба сенатора от Иллинойса, отдавшие должное усилиям Авеля.

— Выглядит на миллион долларов, — оценил Гамильтон Льюис, старший сенатор.[1]

— Вы не очень ошиблись, — ответил Авель, наслаждаясь мягкостью толстого ковра под ногами, богатой лепниной на потолке и пастельно-зелёными тонами отделки интерьера. Последним штрихом стала тиснёная тёмно-зелёная буква «Б», украшавшая собой всё — от полотенец в ванных комнатах до флага, развевавшегося над зданием в сорок два этажа.

— Этот отель уже несёт на себе знак успеха, — сказал Льюис, обращаясь к двум тысячам собравшихся, — поскольку, друзья мои, Чикагский Барон — это не здание, а человек.

Авель с удовлетворением выслушал рёв восторга и внутренне улыбнулся. Его консультант по связям с общественностью ещё неделю назад вставил эту фразу в текст, который сенатору подготовил его спичрайтер.

Авель непринуждённо общался с крупными бизнесменами и маститыми политиками. А Софья так и не смогла свыкнуться с переменами в жизни мужа и смущённо держалась на заднем плане, выпив слишком много шампанского. Она исчезла, не дождавшись ужина, под надуманным предлогом, что ей необходимо посмотреть, хорошо ли спит Флорентина. Авель проводил раскрасневшуюся жену в молчаливом раздражении. Софье был неинтересен успех мужа, она не понимала, в чём его суть, и предпочитала оставаться в стороне. Она прекрасно знала, как это раздражает Авеля, но всё-таки не могла удержаться, чтобы не сказать, садясь в такси:

— Можешь не торопиться домой.

— И не буду! — ответил он.

Авель вернулся в отель и в фойе встретил ожидавшего его депутата муниципального собрания Генри Осборна.

— Наверное, это высшая точка в вашей жизни, — заметил Осборн.

[1] Старший сенатор — сенатор, избранный раньше другого представителя от того же штата в Сенате. — Ред.