- Уж поздно бросать.
- Кеша, скажи, а почему тебя Санитаром зовут?
- Всё просто, док... Общество освобождаю от балласта. Вот ты пользу приносишь. Лечишь. Я бы тебя не тронул... Думаешь, я просто так убивал? - спросил он после паузы... - Нет. Я сначала за жизнь поговорю, узнаю, что за человек...
Кеша ушёл, оставив меня надолго в размышлении, чем же болел Кеша и излечима ли его болезнь. Через три месяца в бурятский гарнизон пришло письмо от знакомой медсестры из больницы. Она сообщала, что первая палата взяла в заложники дежурную смену и совершила побег. Двоих застрелили ОМОНовцы, остальным удалось скрыться.
30.12.1997 "Письма к самому себе или борьба с депрессией"
Тяжесть и боль обрушиваются на меня с новой силой, когда, казалось, их уже совсем не ждёшь, они, словно подводные камни, перекрывают мой извилистый путь на дороге жизни. Порою я не справляюсь с этим могучим течением, не вписываюсь в эти резкие повороты, и меня выбрасывает словно рыбу на песчаный берег. Изгибаясь всеми своими мускулами и судорожно раскрывая фибры, я пытаюсь вернуться в лоно жизни.
Я, наверное, слабовольный человек, как написал мой начальник курса в аттестационной характеристике, таким меня считал и мой классный руководитель. Вот уже в который раз я не могу справиться со своими эмоциями и словно маленький ребёнок сижу и плачу перед ней, не в силах сдержать этих слёз. Что они? Жалось к самому себе от горечи потери или слёзы уходящей от меня любви. Хотя, что такое любовь? Порою мне казалось - я познал это великое чувство. Сейчас я вижу, что это был лишь наметившийся к раскрытию бутон, а настоящий цветок, возможно, где-то впереди таит силу своего аромата. Чтобы познать любовь, нужно испить эту чашу до дна, выстрадать до последнего глотка, каким бы горьким этот напиток не оказался. Ничто в жизни не проходит бесследно. За ошибки необходимо платить суровой ценой. Торможением, утратой и поисками нового пути. И сегодняшнее одиночество - закономерный результат.
05.01.1998 г., 2:20
Вот и прошёл Новый год! Счастье-то... А и нет его у меня: "Один, совсем один". Глубоко депрессирую. Вроде и веселюсь, смеюсь, улыбаюсь, напиваюсь, а внутри пустота. Одиночество продолжает съедать меня изнутри, выворачивает мозг наизнанку, выпотрашивая мои согбенные чувства, выплёскивая через стенки невидимого сосуда и счастье, и радость, и любовь. В итоге остаются лишь страдания и боль...
Я ненавижу себя за эту депрессивную слабость, которая подобно ржавчине разъедает мои "железные мозги", которая словно паук опутывает затравленное сознание. О боже, как плохо и невыносимо быть одиноким! А может, это не одиночество, ведь вокруг столько друзей-знакомых... но нет одного любимого человека. Где ты? А может, я уже потерял его и мне не суждено более. Осталось лишь страдать по утраченной любви. Хочется надеяться на обратное.
Улыбайся, хоть внутри тебя слёзы и плач, нужно быть сильным. Иначе зачем топтать эту Землю.
Прошёл Новый год. Встретил его так, как и планировал два месяца назад. Попросил старшую медсестру поставить на новогоднее дежурство. Двойная оплата и компания заключённых маньяков-убийц-насильников в психбольнице.
02:45, осталось спать три часа. Завтра, то бишь сегодня - мне на сорокавосьмичасовую работу, перед которой будет построение курса. Как хорошо, что буду не один, и шершавые рукава курсантских шинелей будут прикасаться ко мне, и мы пройдём строем, с равнением направо, под ещё не проснувшимся небом по скрипучему снегу перед трибуной с начальником факультета. И одиночество останется в сегодняшнем письме. И в это общежитие на Карповке я вернусь часов этак через шестьдесят, но уже другим. Как хороша жизнь, что даёт нам такую палитру чувств! Спокойной ночи! Пусть сбудутся все пожелания или хотя бы основное из них. Хотя, с чего это я о себе распинался. Вот где прячется эгоизм.
Может, купить тамагочи? Симбиоз машины, компьютера и искусственного друга или точнее суррогат.
Уснул сидя за столом, с ручкой в руке и с ощущением вселенской неудовлетворённости, навалившись щекой на угол старины-дипломата.
24.03.1998
Проходит питерская зима. Выкарабкиваюсь из этой болезненной депрессии, в которую невольно загнал себя. Тройными тренировками и меганагрузками на работе наивно хотел затуманить мозг и ввести тело в анестезию. Ещё хвораю и субфебрильно лихоражу. Пью антибиотики. Лежу в одежде под шинелью, но в голове ощущается какое то прояснение. Четыре дня ничего не ем. Тошнит. Да и нечего есть. Пусто в кошельке, пусто в холодильнике и закромах. Пью чай, подслащённый просроченным "калполом", принесённым с работы...
Сегодня ко мне зашёл главный тренер города по сверхмарафону Борис Вязнер:
- Как ты, Слава, побежишь сотку в Москве на Чемпионате России?
- Нет. Извините, меня, Борис Николаевич. Перетренировался, наверное! ОРЗ длительное. Пропущу старт.
Он ушёл, а мне стыдно стало перед ним и перед городом, честь которого я должен был защищать в Черноголовке. Стыдно за то, что лежу, как немощь, скулю сам на себя и не могу даже на улицу спуститься от усталости... Интересно, как он меня нашёл? И как догадался, что я дома?
Прошло восемь месяцев. В бреду болезни всё думал о ней: каждый час, каждую минуту своего существования представлял её образ. Одиноко мне, до боли в душе, до глубины самых потаённых её закоулков. Я подобен заброшенному на глубокое морское дно камешку, куда в пучину не долетает солнечный луч. Порою мне кажется, что болезнь моя проявляется не только немощью тела, но и порабощает мозг, который соответственно подаёт неверные сигналы. Наверное, это не та депрессия, что я вижу у своих пациентов, которые сворачиваются на кровати подобно коту, отказываются от мира и застывают в кататонии... Дай Бог, чтобы не прийти к такому финалу.
Сегодня я пришёл к ней. Хотя не знал зачем, для чего иду, чего хочу добиться своей встречей с ней. Но шёл... просто, чтобы увидеть её глаза, почувствовать запах кожи, волос, услышать голос, пусть со сталью, но всё же лучше, чем молчание в телефонной трубке или за железной дверью, лучше, чем подсматривание в глазок.
Растоптан, унижен? - да, возможно, это так. Хотя, с какой стороны посмотреть? С их - да, несомненно! С моей? Это трусость, подлость, слабость - не открыть дверь, запереться, как в мышеловке, прятаться от меня, будто я вор, грабящий чужое счастье из чужой личной жизни. Нет уж, извольте! Да, несомненно, я люблю эту женщину, мне не хватает той жизни, я хочу иметь семью, детей, нормальный быт, но своё. Чем же я так могу помешать счастливому благополучию двух молодожёнов, которые остались для меня бывшими... Бывшей женой, бывшим лучшим другом...
Или вид у меня жалкий, подобно нищему, выпрашивающему свою долю на паперти, или я похож на маньяка, пытающегося расставить всех по своему усмотрению. Пылающие искры костра превратились в затухающие угольки былой страсти. Они ещё греют мою остывающую душу теплом прежних воспоминаний, и возможно ещё долго будут исполнять эту рабскую участь, ибо пламя было так высоко, что проникло до самых глубин и недр моей плоти. Такие пожары не затухают так быстро. Ну, а что касается нищего, то грешно смеяться над ним, даже если вам кажется, что он этого не видит и не слышит.
Хорошо, что не заплакал. Сейчас я уважаю себя за это. А тогда казалось, что стою на грани, чтобы не прорвать выстроенную плотину. Зачем? Плачут ведь из-за жалости к себе. Умом я понимаю, что давно пора отпочковаться от увядшего для меня ростка, перейти к новому, отдать себя до последней молекулы ему. Но разум не всегда руководит организмом, который так и остался для меня в виде загадочного белого пятна, несмотря на то, что я изучил его в анатомичке и под микроскопом. Ведь сколько бы мы ни копошились в себе, открывая новое, размышляя над старым, оазисы неизвестности будут преследовать на протяжении всей жизни.
Жизнь бежит. В этом заключается и счастье, и вся прелесть неповторимости её уклада. И день накануне никогда не встретит двойников или тройников. Можно лишь искусственно. Но стоит ли она того, чтобы расходовать те драгоценные мгновенья, что нам отведены для пребывания здесь.
25.03.1998. Два часа ночи
Мне не спится. Я пишу. Записки съезжающего молодого врача на безответную "любятину", как говорит больной из Хабаровска, убивший молотком семью друга-соседа. "Тебя бы я не тронул, - добавил он, раскрывая татуированную грудь с крестами и профилями вождей мирового пролетариата, - ты пользу приносишь, а они водку пили и землю зазря топтали..." Может быть, в будущем я прочитаю написанное и поумнею? Шучу! Ценить надо, что имеешь, и бороться, не расслабляясь, не обращая ни на кого внимания и долбить этот гранит, пробивая дорогу к солнцу своей ячейке, своей семье. Лишь тогда имеешь шансы на успех. Мир жесток. Но в своём микрокосме нужно быть мягким и тёплым, как разогретый в руках пластилин. Странно получается. Я сам себя учу. Или разговариваю сам с собой. Что не сказал другому, так как вокруг пустота, формальность и стена. Ведь порой и для самих себя мы бываем закрыты, а не то что для других. Самое мерзкое, жуткое, грязное - это ложь, ложь перед самим собой, ложь за свою жизнь.
Через тридцать минут закончится моя смена, и я смогу закрыть глаза на два часа, накрывшись пропахшим аминазином и папиросами байковым халатом, в этом дерматиновом кресле и улететь из этих решёток, по которым бежит электрический ток, к Морфею. И, быть может, встретить в грёзах-видениях того, кого ищу или кого потерял. Сон - потусторонний мир коры, уставшей за день генерировать импульсы разрядов и теперь наслаждающейся нирваной быстротечного времени...