Саволайнен закончил рассказ:
— Плюнул я и пошел домой. Теперь думаю пальто зимнее продать — рублей четыреста дадут… знаешь, меховое? Так-то будет спокойней. Дело идет к лету — пальто не надобно. Цыган в марте шубу продает, — пошутил Саволайнен.
— Ни в каком случае! — запротестовал Алексей. — Сейчас же идем к секретарю Вахонену.
— Не пойду. Беспартийный я… Неудобно.
— Чего неудобно! Иной беспартийный партийного стоит. Ты же машинист, каких мало. Не надо излишне скромничать. Брось умалять себя! — говорил Алексей. Он возмутился поступком Фокина и чувствовал, что успокоится лишь тогда, когда уладит дело Саволайнена. Он никак не ожидал, что его товарищ по паровозу так не настойчив в делах, которые мало касались непосредственно машины. Случай с Пухкало показал, что Саволайнен и на паровозе принимал на себя работу, если видел, что другой не справляется с нею. — Таких преданных производству людей и не ценить? Плохо же знает Николай Иванович своих членов профсоюза! В лепешку разбиться, а таких, как Саволайнен, надо удовлетворять всем возможным, — негодовал Алексей на бюрократическое отношение месткома. — И он еще нас всех ругает бюрократами! Путаник!
— Ладно, — решил Алексей. — Не хочешь к секретарю — не надо. Только идем на перевыборное собрание… Завтра же получишь деньги.
— Теперь и вовсе не пойду. Выходит, из-за денег — на собрание? — замялся Саволайнен.
— Пойдем! — вмешался Пухкало, молча слушавший разговор машинистов. — Нет в месткоме денег. Я знаю.
— Что ты говоришь? Может ли это быть? — удивился Алексей.
Он взглянул на помощника: не шутит ли? Пухкало — еще не умывшийся после работы, измазанный, неповоротливый и здоровенный парень с большой вихрастой головой — улыбался, вращая белками глаз, ярко выделявшимися на его черном от мазута лице.
— Нет денег… Я знаю! — повторил Пухкало и смутился. Видимо, слова эти вырвались у него неожиданно для него самого.
Подошедший к ним в это время кочегар бригады Саволайнена Паводкин, принесший со склада керосин, услышав, о чем сказал Пухкало, весело подтвердил:
— Правильно говорит Пухкало: казначей Семипалов давно проиграл в карты месткомовские деньги!
Алексея задели слова Паводкина.
— Это что — сплетни или правда? — спросил он сухо.
— Как хошь, так и разбирай, — ответил кочегар и полез с бидоном на тендер.
— Верно, что ли? — уставился на Пухкало Алексей.
— Да об этом все знают…
— Как все?
Паводкин громко отозвался с тендера:
— Семипалов полторы тысячи проиграл в карты. Перед ревизией собрал у знакомых. А сейчас пойди проверь — ни копейки! Просил я недавно двадцать рублей до получки — не дал, — выругался Паводкин. — А я ему, сукину сыну, двести рублей проиграл, — добавил он.
— Может ли это быть? — воскликнул Алексей. — Растрата в месткоме — и вы же, профсоюзники, молчите? — обрушился он на Пухкало и Паводкина.
— Растрата недавняя, — благодушно пояснил Паводкин. — Семипалов только на-днях продулся в пух и прах… А так он все выигрывал больше. Говорю, я сам проиграл ему двести рублей.
— Много вас, игроков?
— Не особенно, — охотно пояснил кочегар. — С движенцами человек десять-пятнадцать найдется. Своя компания. Из одного кармана в другой перекладываем. Сегодня после получки проиграл, со следующей выиграл… Без убытку. В своей компании деньги на улицу не уходят.
Алексей пристально посмотрел на кочегара. В благодушной манере его рассказа ему показалось желание кочегара отомстить кому-то. Уж не клевещет ли Паводкин на казначея месткома? Он спросил:
— Тебя, видно, не принимают больше в компанию?
— Принимают! — вдруг обозлился кочегар. — Они принимают, когда у тебя карман толстый, а если ветер там гуляет, — к ним не подойдешь. — И он еще раз нехорошо выругался по адресу игроков.
Тогда Пухкало решился пояснить. Скрывать не было смысла: Паводкин разболтал уже порядочно.
— В поездке мне Паводкин и рассказал, — продолжал Пухкало. — Семипалов-то неделю тому назад в дым проигрался. Тысячи полторы, должно. Получки ждал — снова сразиться. В это время ревизия… Ну, ясно, не один он в ответе будет… Потащат и тех голубчиков, которые играли вместе. Взяли и сложились. Ревизия прошла благополучно. У Семипалова теперь в кассе ни копейки, ни синь-пороха.