На подлокотнике — маленькие царапины. Я сама их оставила пару месяцев назад. Тогда, как и всегда я нервничала.
Рука автоматически нашла ту самую отметину, пальцы прошлись по ней — будто напоминание: ты всё ещё здесь.
Хейден вцепился в мои темные, как смоль, глаза своими маленькими и карими, намного светлее, чем у меня. Он заполнял очередную мою амбулаторную карту.
Щёлканье ручки было единственным звуком, кроме мерного тиканья часов.
Тик-так.
Тик-так.
Каждая секунда будто капала мне на нервы, прожигая их. Я попыталась дышать глубже, но воздух был тяжёлым. Слишком чистым. Слишком искусственным.
Иногда мне казалось, что этот кабинет дышит. Что под слоем краски — кожа, а за стенами — кто-то слушает. И каждый раз, когда я начинаю говорить, стены будто наклоняются ближе. Слушают, впитывают, ждут.
Доктор Хейден поднял взгляд.
— Ну что, Кейт, как ты сегодня себя чувствуешь?
И от этих слов — привычных, ритуальных — у меня внутри всё сжалось.
Как будто он спросил не про самочувствие, а насколько глубоко я сегодня готова копать в себе.
— Нормально… — это единственный ответ, который он получит от меня.
Хейден тяжело вздыхает, всем своим видом говоря — «ты самый проблемный пациент». Хоть в чем-то он прав. Я не стараюсь себе помочь, я просто… я просто устала.
Я пыталась представить, что он видит, глядя на меня: двадцатилетнюю девушку с потухшими глазами, сидящую на краю кресла, будто в любой момент готовую сорваться и убежать.
Хотя бежать мне было некуда.
— Кейт, — его голос был ровным, тёплым, натренированным, как у диктора. — Ты снова не спала, да?
Я молчала.
Ответ был слишком очевиден. Под глазами — тени, на губах — привкус ночного страха.
Сон больше не приходил ко мне. Он просто обходил стороной, как будто и он не хотел иметь со мной дела.
— Ты ведь помнишь, что мы обсуждали? Нужно позволить себе чувствовать. Дышать.
Он говорил это так, будто дыхание — это просто. Будто я не считала вдохи, когда накатывало паническое оцепенение, будто не чувствовала, как тело отказывается подчиняться. Будто не слышал того, чего, по его мнению, не существовало.
Я отвела взгляд к окну. За стеклом медленно капал дождь — чистый, идеальный.
И мне вдруг захотелось спросить его:
— А вы верите, что белый может быть грязным? Что под ним всегда что-то гниёт?
Но я не сказала этого.
Доктор Хейден Лейн не любил риторические вопросы. Он любил порядок. Любил отчёты, диаграммы и галочки в графе “стабильное состояние”. Любил отца, потому что тот платил ему слишком много, чтобы он мог позволить себе не замечать очевидное: я не лечусь.
Я просто существую.
Я чувствовала, как по спине медленно скользит холод.
Словно кто-то стоит за мной.