Золотые жилы: читать начало книги онлайн

С того самого дня, как Герасим появился в их дворе, стали происходить странные, диковинные вещи, которые Полина никак не могла не замечать. Всякий раз, как Герасим приносил поутру воду, заносил ведра в избу, попадись ему она одна или с Женей на руках – веселым пухлым и некрасивым ребенком с большими торчащими ушами, – он бросал на нее долгие, тягучие взгляды. То же самое случалось, когда они встречались во дворе или в огороде: взгляд его, полный страшного обожания, обжигал ее своим преступным бесстыдством.

Ей становилось не по себе, она справедливо думала, что он не имел к ней должного почтения, какое она заслужила хотя бы тем, что была женой и матерью, к тому же была на несколько лет старше его. Порой Полине казалось, что она даже боится Герасима, боится, что его страсть выйдет из-под узды и он сотворит с ней непоправимое. В такие дни она клялась, что лишь только Афанасий вернется со смены, лишь только войдет в дом, как она потребует, чтобы он рассчитал нахального работника. Не добром от него веяло, не добро он принес к ним в дом.

Но… всякий раз, как муж заходил в дом, она терялась и не знала, как выразить гнетущие ее мысли. Это было стыдно, неловко, неудобно. И вот она начинала молчать, сглатывая слова, как слезы, а затем новая череда мыслей, будто рожденная в недрах совершенно другого человека, заглушала прежние: зачем же так было обижать Герасима? Разве он сделал что-то плохое ей? Разве что-то сказал ей? За несколько недель он и двух слов не обронил, так боялся ее. Разве виноват он был в том, что посмел полюбить ее? А ведь и правда: как льстила ей эта преступная страсть! Как возвышалась она в собственных глазах, зная, что одно только слово ее – и Герасим сделает все, что она повелит. И она молчала. Молчала!

Всякий раз, как на душе было дурно, тоскливо, она вспоминала о том, что где-то в огороде работает Герасим, ее верный раб, и ей становилось легко и весело на душе, она шла к зеркалу, висевшему у порога, подолгу любовалась собой и чему-то смеялась. И потом, когда Афанасий приезжал, настроение ее, переменчивое до невозможности, из радушного превращалось в сварливое. Она думала про себя, что мужу сказать ничего нельзя, потому что он не любил ее по-настоящему и не заслуживал ее искренности. Она дулась за рукоделием, дулась, когда кормила детей, когда укачивала в люльке, подвешенной к потолку, маленького Женю. И молчала. Молчала!

Что это была за несчастная, измученная, изнасилованная собою же душа! Разум ее был сосредоточеньем самых невозможных, самых далеких от истины мыслей, в нем умещались обвинения всех родных, мужа, детей не только в неблагодарности и нелюбви к ней, но и в желании погубить, извести Полину. Когда Женя часто плакал и не спал ночью из-за режущихся зубов, как сегодня, она внушала себе, что все хотели ей жестокой смерти, и сама судьба обернулась против нее. Но главное, что доводило ее до исступления, было то, что она знала, это был не конец: отмучается она с Женей, он станет старше, а затем родится еще ребенок, и все начнется по новой. Как же Полине не повезло родиться женщиной, и сколько терзаний и страданий она должна была снести только из-за того, что не была мужчиной!

В этот горький день, несущий в себе зачатки тяжкого преступления, Полина почти не спала, потому что сын плакал из-за зубов, и оттого она была озлоблена, хоть и молчала все утро, не отвечая на вопросы дочери, лишь изредка, когда та надоедала, она таскала ее за косы. За окнами просторной горницы шелестели капли дождя, серело блеклое небо, влага проникала в открытую форточку, окутывая ее и сына. Женя хотел спать и плакал, но, чуть только засыпал, сразу просыпался, крича от боли в деснах.

– Что за бесноватый ребенок! – воскликнула Полина в сердцах и с силой бросила его в люльку, отчего он стал реветь еще громче, багровея от натуги. Она же начала качать люльку в надежде, что сын уснет. Жестокий умысел созревал в ее помутненном рассудке.

Так прошел час, и Женя, отчаянно сопротивляясь, все-таки уснул. Ему было тогда десять месяцев. В горницу заглянула любопытная Наташа, но Полина цыкнула на нее, и та убежала в другую часть дома, где были ее самодельные игрушки: выструганные отцом фигурки животных и людей. Полина долго глядела на некрасивое, лопоухое лицо сына, как смотрят на причудливого зверька: без ласки, без нежности, без сознания своего кровного родства с ним. Отчаянная и холодная мысль о том, что она совсем не любила сына, не отступала. Полина долго колебалась, долго не могла решиться на то, что собиралась совершить сейчас, а потом, после того как цыкнула на Наташу, так рассердилась, что сразу же решилась. Гнев закипел в ней с новой силой, и она натянула веревку, подняв люльку высоко к потолку, так высоко, как поднимала ее, когда Жене было три месяца, когда он еще не вертелся и не мог выпасть из нее.

После этого она бросилась на кровать, пытаясь заснуть, но голова была тяжела, и сон не шел. Тогда Полина вышла из дома, наказав Наташе сидеть дома и не выходить во двор, а сама пошла к станции, в лавку, не зная зачем. В темном напряжении, почти не помня себя, она шла вдоль улицы, смотрела на богатые дома, сменяющиеся кренящимися избами с некрашеным частоколом, кое-где – землянками, но не видела ничего из этого. Не замечала слепящего солнца, горящего огнивом в стеклах изб. Ей казалось, что она достигла лавки за несколько коротких минут, хотя на деле шла полчаса. И тем более Полина не поняла, как оказалась дома. Беспамятство заполонило ум, парализовало чувства, она вся была в предчувствии беды, ею же сотворенной, оттого вдвойне темной, и в то же время зачем-то убеждала себя, что ничего не могло случиться, пока ее не было: сын спал и не мог шелохнуться.

И вот наконец она вошла в дом, где уже в зловещей тишине сеней услышала ужасный грохот, донесшийся из горницы. Словно молния ударила по телу, Полина в исступлении, с широко раскрытыми глазами забежала в спальню, где на полу неподвижно лежал грудной ребенок. Ее ребенок! Полина бросилась к нему, но не решилась взять его на руки, боясь, что он мертв. Наташа подскочила к ней.

– Мама, что случилось?

Дикий, варварский рев разорвал тишину – это откуда-то из недр Полины против ее воли вырвался низкий, хриплый, грудной бессловесный крик. Она была в исступлении и уверовала, что сын ее мертв. Все смешалось в этом оре: и безысходность ее, как Полине казалось, отвратной жизни, которой был один закономерный конец – страшный грех и несмываемая с рук кровь.

– Что?! – наконец вырвались осмысленные фразы, но оттого, что это были фразы, а не рев, они не стали менее страшными, и напуганная Наташа зажала уши руками, слезы катились по ее смуглым щекам. – Что я сотворила с тобой? Полоумная! Полоумная!

Полина склонилась над сыном совсем низко, окропляя его слезами, прижавшись щекой к его бездыханному телу. В уме ее совершался страшный переворот; она не помнила и не понимала, как могла прийти к такому жестокому решению, ей казалось, что она, Полина Гончарова-Увальцева, умница-красавица, добрая женщина, хорошая мать, не была способна на столь чудовищное преступление. Так как же так случилось, что она его совершила? Руки ее были по локоть в крови, это было теперь точно. Это было действительно, наяву. И она уже не могла отмыться от этой крови. Но как? Как она допустила подобное? Ведь она любила Женечку, любила, обожала, ведь она не сможет теперь жить без него. Вернуть бы все вспять! Она закроет веки, зажмурится, а когда раскроет – все окажется сном, варварской выдумкой, плодом болезненного, истерического воображения, время отступит назад, и она не подвесит люльку к самому потолку. Но глаза раскрывались, и все оставалось правдой: туманной, злой, непреодолимой, и Полина ненавидела себя, о, как она ненавидела себя!

– Очнись, родненький, очнись! – отчаянный вопль вырвался вновь из груди. Как было понять, жив ее сын или нет?

Скоро все узнают, какой страшный грех она совершила, как предала собственное дитя, невинное и малое. Что ее ждет? Или, быть может, никто не поверит в ее виновность? Как в такое поверить? Разве кто посмеет упрекнуть ее? Но ведь был еще муж! Муж! Уж он-то сразу поймет, что это она убила Женю, ведь он знал, что дети были ей в тягость – она никогда не скрывала этого от Афанасия.

Полина ревела и выла, наполняя молчаливый дом дикими криками и стонами.

К счастью или несчастью, услышав крики, в дом вбежал, не спрашиваясь, Герасим. Он застыл на пороге горницы буквально на мгновение, за которое успел постигнуть суть случившегося. Полина же, увидев его, привстала на колени и ухватилась за его большие грубые ладони. Лицо ее, мокрое от слез, было искажено мольбой.

– Скорее, Герасим, скорее, беги в медицинский пункт за врачом! Немедля! Быть может, он спасет его!

Непривычно хриплый, низкий голос ее потряс Герасима, он быстро кивнул и сделал было шаг назад, но вдруг вместо того, чтобы бежать к врачу, быстро прошел к люльке и опустил ее намного ниже. Полина смотрела на него, не понимая. По сжатому, бледному лицу его ходили нервные колтуны, а маленькие, слишком близко посаженные глазки не казались ей смешными, как и сам он не казался теперь юнцом, потому как в нем одном заключалось теперь спасение.

– Скорее! Герасим! – вскрикнула она.

Герасим вновь кивнул и теперь уже окончательно выбежал из дома. Хлопки дверей в сенях донеслись до Полины как отзвуки надежды. Не все еще было кончено. Не все.

Прибытие Владимира Александровича Кутепова, пожилого доктора с седой козлиной бородкой, с зоркими глазами под маленькими очками, волею судеб получившего должность в их поселке, было подобно яростному свету, который рано утром врывается в дом и жжет кожу, слепит глаза, нагревает стены и пол, наполняя жилище теплотой и надеждой. Женя был жив, но от удара получил травму черепа и, главное, перелом позвоночника. Врач все время осмотра сохранял спокойствие, ни в чем не упрекая Полину. Он, должно быть, не верил, что эта редкой красоты женщина с выбившимися из прически волосами, с красными и отекшими от слез глазами, могла намеренно причинить ребенку вред. Полина, которая было успокоилась, вновь заплакала, отчаянно вытирая слезы подолом юбки. Но Кутепов тут же заверил ее, и слова столь опытного врача не могли не подействовать на нее: в них хотелось верить, он не мог обманывать ее.

– И это лечится. Даст Бог, сын ваш будет ходить. Строго выполняйте все, что я говорю. Теперь ваша жизнь – это он, его здоровье.

Полина, потрясенная произошедшим и доведшая себя почти до безумия, в этот самый миг готова была на все что угодно, лишь бы только выходить сына. Она внутренне клялась, что поставит сына на ноги ценой собственного счастья, свободы, жизни.

Когда Афанасий приехал домой после смены, Владимира Александровича уже не было, и Полина рассказала ему о страшной трагедии. Впервые в жизни она видела, что муж – этот уравновешенный и сильный человек – плакал. Но, казалось, он ни о чем не догадывался и ни в чем не винил Полину, веря всему, что она рассказала: благодаря прозорливому Герасиму, который опустил вовремя люльку, ей удалось скрыть любой намек на свое преступление.

Казалось, вина ее с течением дней растворилась во всеобщей трагедии и боли, и Полина уже сама стала верить, что не хотела убить сына и что подвесила люльку так высоко, не ведая, к чему это приведет, потому что иначе было невозможно жить, невозможно было спать ночами, когда надоедливая совесть особенно легко проникала в мысли. Она допустила в себе этот самообман, чтобы ей легче было жить и выживать, нести свое бремя и выхаживать сына. Что это был за дивный, безобразный человек! В котором совесть и бессовестность, правда и ложь, сострадание и бесчувствие, ум и безумие шли рука об руку и так легко и быстро сменяли друг друга, что любой ужаснулся бы, загляни он в недра ее затворенной от всех души.

Так началось длительное лечение Жени, на которое Увальцев не жалел средств, а Полина, наконец смирившаяся со своей судьбой, не жалела сил. Что-то надломилось в ней, противоречивый от природы ум ее оказался намного менее сложным и более примитивным, чем сама она о себе полагала, и она отдалась горькой судьбе без излишних стенаний, тянула лямку, несла свой крест, хоть и без особенной любви и нежности, но все же безропотно. В эти тяжкие месяцы в характере ее пробудилась сила, о существовании которой она, балованная и себялюбивая, и не догадывалась. Видимо, человеку такого склада нужно было опуститься на самое дно пропасти, чтобы открыть в себе затаенный источник и черпать из него силу.

И все же обладающий недюжинной мудростью и прозорливостью доктор не все сказал Полине о судьбе ребенка со столь тяжелой травмой. Он знал, что нельзя вываливать на сраженную горем мать все бремя целиком, он знал, что нужно было осторожно – месяц за месяцем – раскрывать правду обо всех последствиях трагедии для ребенка. А пока и она, и Афанасий верили в лучшее для Жени, не ведая еще самого печального.

В человеческой душе каким-то странным образом уживается заблуждение, состоящее в том, что если страшный грех был сокрыт, то и следы его сокрыты и череда разрушительных последствий приостановлена. На деле же часто так получается, что череда эта не только не пресекается, но и получает чудовищное ускорение, потому что само существование тайны и опасность ее обнаружения порождает новые преступления. Так произошло и со злосчастной Полиной.