Читать книгу «Дикие сыщики» онлайн.

Пять лет миллионерша растит ребёнка под присмотром специалистов. По прохождении названного срока её тоже оплодотворяют, на этот раз её собственным клоном. Через девять месяцев рождается девочка. На этом лаборатория сворачивается, учёные покидают дом, а на их место прибывают выдающиеся педагоги и под бдительным оком миллионерши налаживают преподавание наук и искусств. Убедившись, что процесс пошёл, та отправляется путешествовать, ведёт бурную светскую жизнь, затевает рискованные авантюры, заводит романы, — блистает, одним словом, в обществе, — но периодически наезжает проверить, как дети и всё ли по плану. Клон бродяги неотличим от Него, та же чистота и невинность, когда-то пленившая ей сердце, только теперь он ухожен, обласкан, детство его протекает в приятном чередовании игр и изучения полезных для жизни предметов. Девочка-клон, разумеется, точная копия её самой, так что, в общем и целом, детство клона является дублем знакомых падений и взлётов детства миллионерши, всё те же ошибки и те же находки учителей.

Сама она редко показывается на глаза, лишь однажды любознательный клон бродяги (он неутомимо играет, исследуя всё вокруг) различает её силуэт в кружевных занавесках в окне верхнего этажа и бросается ловить призрак. Напрасно.

Так проходят годы. Дети выросли, и они неразлучны. Миллионерша чем-то там заболевает, смертельно, наверное рак, и, после чисто формальной попытки бороться с болезнью, сдаётся и готовится к смерти. Хоть она и нестарая, сорок два года. Составляется завещание, по которому клоны, в день своего бракосочетания, становятся единственными наследниками огромной суммы. Потом она умирает, горько оплаканная всей командой учёных, педагогов и адвокатов.

Последняя сцена в рассказе: после оглашения завещания бывшие домочадцы сидят и гадают, что теперь будет, причём самые наивные и наименее приближенные к внутреннему кругу задают вопросы, которые, видимо, по мнению Старджона, должны возникать у читателя. А что, если клоны не захотят пожениться? Допустим, сейчас они очень близки, вместе выросли, но ведь между братско-сестринской любовью и любовью плотской есть разница, верно? Зачем разрушать детям жизнь? Зачем сковывать их одной цепью?

Вспыхивает горячий спор. Высказываются непростые этические дилеммы. Но тут старейшие из адвокатов и учёных спешат прояснить недоразумения. Дело в том, что достаточно денег для обеспеченной жизни мальчик и девочка всё равно получат, даже если не влюбятся по-настоящему и не поженятся. Но, независимо от исхода, через год учёные снова оплодотворят какую-нибудь женщину клоном бродяги, а через пять лет повторят операцию с клоном миллионерши. И всё покатит по новой, а когда одному будет двадцать три, а другой восемнадцать, какая бы между ними ни сложилась любовь, плотская или братская, учёные или их последователи опять создадут два новых клона, и так до скончания времён, либо пока состояние миллионерши не истощится.

На этом рассказ заканчивается — лицо миллионерши, лицо бродяги на фоне заката, а дальше звёзды и бесконечность. Жутковатый конец. Есть в нём величие, но вообще жутковатый. Как и всякая безумная любовь. Если вечность помножить на вечность, получится вечность. Но жуть и безумие — это как минус на плюс, на какое величие ни умножай, всё получится жуть и безумие, правда?

20

Хосе Лендойро, Траянские Термы, Рим, октябрь 1992 года. Адвокатом я был редким. Обо мне с одинаковой меткостью можно сказать lupo ovem commisisti[48] или alter remus aquas, alter tibi radat harenas [49]. Хотя я предпочёл бы катуллово noli pugnare duobus[50]. Когда-нибудь мои достоинства будут оценены.

В те времена я путешествовал ради эксперимента. Работа юриста и адвоката давала достаточно средств, чтобы я мог сполна посвятить себя благородному делу поэзии. Unde habeas quaerit пето, sed oportet habere, что в более внятном нам выражении значит: не спрашивают об источнике благ, были бы сами блага. Людям с заветным призванием немаловажно запомнить следующий тезис: поэты в восторге падают ниц перед ликом маммоны.

Вернёмся, однако, к эксперименту. Скажем так, изначально я только везде разъезжал и присматривался, наблюдал, но скоро мне свыше было дано понять, к чему я стремился на подсознательном уровне — составить себе идеальную карту Испании. Hoc erat in votis, таков был мой замысел, как говорит бессмертный Гораций. Естественно, я выпускал и журнал. С вашего позволения, я, имярек, был его меценатом. Я же — редактор, издатель, ведущий поэт. In petris, herbis vis est, sed maxima verbis: и травы, и камни имеют достоинства, но больше всех их имеют слова.

За филантропическую деятельность я пользовался определёнными налоговыми льготами, и публикация не тяготила карман. Однако, зачем утомлять вас, в поэзии не предусмотрено места детали, таков мой девиз наряду с paulo maiora canamus, будем петь о великих делах, как некогда сказал Вергилий. Перейдём к существу, к сердцевине вещей, к самой сути. У меня был журнал и бюро адвокатишек и крючкотворов с заслуженным именем и репутацией, летом же я разъезжал. Жизнь улыбалась. Но я всё равно обратился с призывом к себе, я сказал: ты объездил весь свет! Incipit vita nova[51], Хосе! Пройди все дороги Испании, хотя ты и не Данте, пора уж, пора обойти нашу многострадальную Испанию, так и оставшуюся для всех загадкой.

Я человек действия. Раз решил, так и будет, купил себе автодом и поехал Vive valeque.[52] Проехал всю Андалузию, от статной Гранады до грациозной Севильи с суровой Кордовой. Но я хотел двигаться внутрь, к источникам, я, доктор права и криминолог, не мог успокоиться, не взглянув в корень явления, всё-таки jus est ars boni et aequi[53], уж не говоря о том, что libertas est potestas faciendi id quod facere iure licet[54]. Лето было моим приобщением к тайне. Я повторял себе: nescit vox missa reverti, «слово сказав, не воротишь» сладостного Горация. Пожалуй, слегка уязвимо с сугубо юридических позиций. Но с поэтических — в самую точку. Поездка зажгла во мне чувства, однако смешала мне разум.

Я не замедлил расстаться с женой. Без трагедий, для всех безболезненно — дочери, по счастью, взрослые, соображают уже хорошо, они меня поняли, особенно старшая. За тобой остаётся квартира и вилла в Тоссе, сказал я, и давай больше к этому не возвращаться. На удивление, жена согласилась. Остальное мы передали в руки адвокатов, пользующихся её доверием. In publicus nihil est lege gravius: in privatis firmissimiun est testamentum[55]. Хотя и не знаю, почему я так говорю. Что общего между последней волей покойного и разводом? Мои страшные сны выдают меня с головой. Но в любом случае legum omnes ervi sumus, utliberi esse possimus, что означает: лишь рабски соблюдая закон, обрящешь свободу, венец всех стремлений.

Во мне вдруг закипела энергия. Я помолодел, бросил курить, начал бегать, с удовольствием съездил на три конференции видных юристов, две из которых проводились в старейших европейских столицах. Журнал тоже не пошёл ко дну, а ровно напротив: поэты, приникшие к водам моих быстроструйных богатств, все взахлёб проявили сочувствие и понимание. Verae amicitiae sempietemae sunt,[56] думал я заодно со сведущим в житейских делах Цицероном. Затем, явно превысив границы разумной веры в себя, я решил издать книгу собственных стихов. Издание обошлось недёшево, критики, их было четверо, отозвались с неприязнью, за исключением одного. Я всё списал на специфику нашей Испании, свой оптимизм и несгибаемые законы зависти. Invidia ceu fulmine summa vaporant[57].

Когда пришло лето, я выкатил автодом и вознамерился исколесить земли предков, тенистую, девственную Галисию. Я отбыл в четыре утра, со спокойной душой, в голове повторяя сонеты бессмертной занозы и скандалиста Кеведо{87}. В Галисии я посетил её малые бухты, заливы, отведал сладкого мосто, болтал с рыбаками, не зря говорится, что natura maxime miranda in minimis [58]. Потом, укрепившись в душе больше прежнего и распахнув свои чувства навстречу всему неизвестному, отправился в горы, в края галисийских ведьм. Останавливался я в кемпингах, будучи предупреждён одним сержантом полиции, что ночевать под открытым небом у обочин шоссе или сельских дорог опасно, особенно летом, полно всякой швали, цыган, уличных исполнителей и подпивших юнцов, пробирающихся с дискотеки под покровом ночи. Qui amat periculum in illo peribit.[59] Да и кемпинги были приличные, довольно быстро я разочёл, что полный каталог страстей и эмоций, к которым я получаю доступ из этих наблюдательных пунктов, не повредит моей карте Испании.

И вот под одним таким кровом со мной приключилось то, что теперь я считаю центральным событием всей истории. Или хотя бы тем воспоминанием, где сохранилась в неприкосновенности тайна и прелесть её суетного пересказа. Mortalium пето est felix[60] говорит Плиний. И ещё: felicitas cui praecipua fuerit homini, non est humani judici.[61] Но ближе к делу. Итак, я был в кемпинге, я уже это сказал, недалеко от Кастроверде в провинции Луго, там, где горная местность обильно покрыта чащобой и всякого рода кустарником. Там я читал, конспектировал, обогащался различными знаниями. Оttiит sine litteris mors esl et homini vivi sepultura[62]. Что, может быть, несколько преувеличено. Одним (искренним) словом: я умирал со скуки.

Однажды, прогуливаясь в местах, составляющих мечту палеонтолога, я стал свидетелем несчастного случая, о котором и собираюсь поведать. Я увидел группу туристов, спускающихся с горы. Не надо было блистать особыми умственными способностями, чтобы сразу понять по взволнованным лицам, что что-то произошло. Я остановил горемык разузнать, в чём там дело. Оказалось, внук одного из них провалился в какую-то яму, расселину, горную щель. Инстинкт криминолога подсказал мне, что промедление смерти подобно, facta, non verba, [63] и оттого, отправив половину участников назад в кемпинг, мы с другой половиной вернулись назад по крутому холму непосредственно к месту, где по их словам всё и случилось.

Глубокая щель казалась бездонной. Какой-то турист рассказал, что она называется Чёртова Пасть. Другой заявил, что местные жители верят, что там обиталище дьявола в одном из земных воплощений. Я выяснил имя пропавшего мальчика. Звали его Элифас. Всё это и без того было дико, а когда я узнал, что щель поглотила ребёнка с таким, прямо скажем, неординарным прозванием, то мне и вовсе сделалось жутко. Как-как, Элифас? — переспросил я задушенным голосом. Так его звали, ответил сообщивший мне его имя. Остальные, заторможенный конторский народец из Луго, молчали и только смотрели. Я человек, склонный к длительному размышлению, но вместе с тем — человек действия. Non progredi est regredi[64], пришло мне на ум. Тогда я подошёл к самому краю расселины и прокричал имя мальчика. Единственным ответом было зловещее эхо. Из бездны с душераздирающей симметрией вернулся мой собственный голос. У меня по спине побежали мурашки, но, помню, для бодрости я засмеялся. Глубокая яма, — сказал я, — но если мы свяжем все наши ремни, то получится нечто вроде верёвки, на которой кто-то из нас (разумеется, самый лёгкий) может спуститься и рассмотреть на несколько метров вниз, куда ведёт расселина. Посовещавшись и перекурив, никто не поддержал моего предложения. Спустя какое-то время первая партия, проследовавшая в кемпинг, вернулась с подкреплением и со всем необходимым для спуска. Homo fervidus et diligens ad omnia est paratus,[65] подумалось мне.

Мы обвязали крепкого парня из Кастроверде, дали в руки фонарь, и пятеро дюжих мужчин спустили его на верёвке. Он скоро исчез из вида. Что там? — кричали мы сверху. С каждым разом всё тише, из глубины доносилось: «Пусто!» Я ободрил собравшихся, что patientia vincit omnia,[66]и мы продолжали время от времени покрикивать вниз. Мы уже не видели даже света его фонаря, хотя периодически по ближайшим скалам пробегала полоска, как будто парнишка поднимал фонарь над головой, чтобы проверить, на сколько метров спустился. В один миг, посреди обсуждения этого пропадавшего и появляющегося света, мы услышали нечеловеческий рёв и придвинулись к краю расселины. Что там? — крикнули мы. Вопль повторился. Что там случилось? Что видишь? Нашёл его? Из глубины нет ответа. Женщины начали читать молитвы. Я не знал, стоит ли мне возмутиться или продолжить внимательное созерцание происходящего. Stultorum plena sunt omnia,[67] как подметил ещё Цицерон. Родственник нашего первопроходца стал просить вытащить его наверх. Пятеро державших верёвку не смогли справиться, и нам пришлось помогать. Рёв из глубины раздавался несколько раз. Наконец, проявив недюжинное упорство, мы вытащили его на поверхность.

За исключением пары царапин и порванных джинсов парнишка был невредим. Для большего спокойствия женщины ощупали его с ног до головы. Кости были целы. Что там было? — спросил его родственник. Тот не хотел отвечать и закрыл лицо руками. Согласен, я должен был применить свой авторитет и вмешаться, но в роли зрителя я, как бы выразиться, подпал под чары театра теней со всеми его бесполезными жестами. Тот же вопрос повторялся на все лады. Возможно, я процитировал вслух occasiones namque hominem fragilem non faciumt, sed qualis sit ostendunt.[68]Мальчишка был явно не храброго десятка. Ему дали глоток коньяку. Он не сопротивлялся, а приник к фляжке, как к живой воде. Что ты там видел? — твердили собравшиеся. Наконец, парень что-то сказал, но так, что его слышал только родственник, который повторил вопрос, словно не веря своим ушам. Парень ответил: я видел дьявола.

Начиная с этого момента, группа спасателей отдалась во власть смятения и анархии. Quot capita, tot sententiae[69], кто-то сказал, что уже позвонили из кемпинга в Гражданскую гвардию, и лучше всего подождать. Кто-то спрашивал у паренька, действительно ли он видел или только слышал дьявола, и на последнее ответ поступил отрицательный. Большинство собравшихся интересовал сам вид дьявола, видел ли он его целиком или только лицо, какой сатана из себя, какого цвета и так далее. Rumores fuge,[70] сказал себе я и принялся рассматривать окрестности. Из кемпинга появилась другая группа со сторожем. Ядро этой группы составляли женщины, среди них мать пропавшего, она позже всех узнала о случившемся, поскольку смотрела по телевизору конкурс, что теперь норовила объяснить всем и каждому. Кто там внизу? — спросил сторож. Ему молча указали на паренька, всё ещё приходившего в себя, лёжа на траве. В это время беззащитная мать подошла к отверстию пещеры и прокричала имя сына. Никто не ответил. Мать зарыдала. Пещера завыла, как будто в ответ.

Кое-кто побледнел. Большинство отодвинулось от провала, боясь, что оттуда высунется едва очерченная рука и утянет их в бездну. Нашлись и такие, кто утверждал, что внизу живёт волк. Или дикий пёс. Тем временем окончательно стемнело, тени карманных фонариков и газовых фонарей, принесённых из кемпинга, соревновались друг с другом в пляске смерти над разверстой пастью горной расселины. Народ плакал, все жестикулировали над обрывом и лопотали по-галисийски, на языке, которого я, человек безнадёжно оторванный от корней, не понимаю. Здесь даже не скажешь, что caelo tegitur qui non habet urnam[71]. Гражданская гвардия не появлялась. Настало время предпринять что-то решающее, хотя разброд достиг наивысшей точки. Тут я увидел сторожа, обвязывающегося верёвкой за пояс, и понял, что он готовится к спуску. Признаюсь, его решимость произвела на меня самое благоприятное впечатление, я даже подошёл, чтобы сказать ему об этом. Хосе Лендойро, адвокат и поэт, представился я, с теплотой тряся его за руку. Он улыбнулся как старому знакомому. Затем, провожаемый взглядами собравшихся, стал спускаться в ужасную пропасть.

Скажу со всей откровенностью, мне, как и многим, сделалось страшно. Сторож спустился насколько хватило верёвки. Мы думали, тут он вернётся, показалось даже, что он дёрнул, и мы начали тянуть сверху, поднялись крики и переполох, и всё это оказалось ложной тревогой. Я пытался добиться порядка, addito salis grano,[72] но если бы не мой опыт выступлений в суде, разъярённая толпа сбросила бы меня со скалы. В конце концов, мне удалось взять верх. Не без труда я разобрал, что кричит снизу сторож. Он просил отпустить верёвку. Что и было сделано. Не у одного из нас ёкнуло сердце, когда наш конец сгинул в пропасти, извиваясь, как крысиный хвост, исчезающий в челюстях змея. Мы сказали друг другу, что сторож, очевидно, знает, что делает.

Ночь внезапно сгустилась, и так же сгустилась чернота провала. Те, кто до этого, снедаемые нетерпением, лазили по краям дыры, пытаясь что-то разведать, полностью прекратили свою деятельность — вероятность сверзиться в пропасть, едва оступившись, стояла теперь перед ними воочию, как иногда перед нами воочию встают грехи. Время от времени из глубины долетал постепенно удаляющийся вой, будто дьявол с добычей уже отползает в бездонные недра. Само собой разумеется, у оставшихся на поверхности не было недостатка в самых неожиданных гипотезах. Vita brevis, ars longa, occasio praeceps, experimentum periculosum, iudicium difficile[73]. Были те, кто постоянно смотрел на часы и засекал время, будто время являлось здесь самым решающим фактором. Были те, кто не переставая курил, и те, кто хлопотал над полуобморочной роднёй пропавшего. Находились и те, кто ругал нашу славную гвардию за проволочку. Глядя на звёзды, я вдруг подумал, что всё это крайне напоминает рассказ Пио Барохи{88}, читаный мной в годы студенчества на факультете юриспруденции Саламанкского университета. Рассказ назывался «Пропасть», и там в горах провалился пастушонок. Пастух обвязывается верёвкой и лезет, но, напуганный дьявольским воем, возвращается без мальчика, которого не нашёл, хотя на поверхности громко слышны стоны упавшего, он явно ударился о камни. Рассказ заканчивается сценой всеобщей беспомощности, страх побеждает любовь, чувство долга, родственные отношения, после бредовых рассказов первого пастуха (он то ли видел, то ли услышал, то ли почувствовал дьявола, я уже точно не помню) никто из спасателей, в данном случае тёмных, задавленных предрассудками баскских пастухов, не отваживается лезть в горную щель. In se semper armatus Furor.[74] В последней сцене пастухи возвращаются по домам, среди них напуганный до смерти дед этого пастушонка, всю ночь они слушают стоны (ветрено было, наверное), доносящиеся из пропасти. Так было у Пио Барохи. Юношеское, по-видимому, произведение, где он ещё не развернулся во всю мощь, но хороший рассказ тем не менее. Об этом я думал, пока у меня за спиной разыгрывались страсти, а глаза считали звёзды — что всё это напоминает Бароху, и что Испания как была, так и осталась такой же, как во времена Барохи: те же незаделанные ямы, те же дети, которые лезут куда не надо и снова и снова в них падают, народ так же курит и так же бьётся в истерике, а полиции, Гражданской гвардии, хоть всю жизнь жди — не дождёшься.

Из щели раздался крик — не бесформенный вой, а слова, что-то вроде, эй вы, наверху, эй, уроды, и хотя тоже не обошлось без фантазий, что это дьявол ещё не наелся и зовёт новых, остальные собрались на краю пропасти и увидели свет от фонаря сторожа, мерцающий, как светлячок в мозгу Полифема, и мы спросили у этого отблеска, как он там, отблеск ответил, что всё в порядке, сейчас я вам брошу верёвку, и мы действительно услышали шелест чего-то отскакивающего от скалы. После нескольких неудачных попыток голос сказал, сбросьте другую, и через минуту мы вытащили на поверхность пропавшего мальчика, обвязанного подмышками и за пояс. Его появление было встречено слезами и радостным смехом, мы отвязали верёвку, бросили вниз, подняли сторожа, и весь остаток ночи, как я вспоминаю сейчас, когда больше от жизни ждать нечего, народ гулял и веселился напропалую. О quantum caliginis mentibus nostris obicit magna felicitas,[75] истинно по-галисийски, держась своих старых корней, ибо все эти городские служащие, выбравшиеся на природу, как и я сам, — сыновья этих мест, как и сторож, которого все называли Чилиец, потому что он им и был, но наверняка вёл свой род от трудолюбивого галисийского люда, на что и указывает фамилия «Белано».

Два следующих дня я провёл в длинных беседах со сторожем, посвятив его прежде всего в свои нелёгкие литературные искания и предприятия. Потом вернулся в Барселону и думать о нём забыл, пока он не появился у меня в кабинете. Как это всегда в таких случаях бывает, он нуждался в деньгах, нуждался в работе, и я, рассмотрев его повнимательнее и прикинув, не стоит ли просто выкинуть его за дверь, supremum vale[76], всё же решил подбросить ему за что зацепиться и предложил написать обзор для печатного органа юрколлегии, где я координировал литературный отдел — это пока, а потом посмотрим. После чего подарил ему свою последнюю книгу стихов и разъяснил, что мы занимаемся только поэзией, прозой заведует мой коллега Хауме Хосеп, специалист по разводам, во всех закоулках вкруг Рамблы известнейший пидор, прозванный «Маленький Мук» за невидный росточек и предрасположенность к мукам любви изощрённого свойства.

Не думаю, что сильно ошибусь, сказав, что на лице у Белано написалось некоторое разочарование. Он, вероятно, рассчитывал у меня напечататься, чего на тот момент я никак не мог предложить, поскольку уровень требований к авторам у нас был высочайший, мы не разбрасывались, а печатали только маститых представителей барселонских литературных кругов, поэтические сливки общества, creme de la creme, так что мог ли я ни с того ни с сего начать путаться в соплях и печатать каждого встречного и поперечного после двух дней довольно поверхностного общения на летнем отдыхе? Discat servire glorians ad alta venire.[77]

Таким образом начался, можно сказать, второй этап моих отношений с Артуро Белано. Мы встречались раз в месяц, он приходил в контору, где, посреди самых разнообразных судебных дел, я также отправлял литературные обязанности, и где в разное время перебывали лучшие и наиболее признанные писатели и поэты не только Барселоны, но и ряда других городов как Испании, так и Латинской Америки — последние, находясь в Барселоне проездом, заходили выразить своё почтение. Припоминаю, что несколько раз Белано сталкивался с авторами или с моими гостями, и его поведение при встрече оставляло желать лучшего. Но я был слишком занят работой и досугом, чтобы поставить ему это на вид, и не замечал нарастающих отголосков таких столкновений. Отголосков, грохочущих мимо уже как колонна грузовиков или свора мотоциклов, рокочущих, как стоянка у городской больницы. А прислушался бы и услышал: остерегись, Хосе! Побереги себя! Слава изменчива, жизнь коротка! Но в беспечности я не прислушался или не понял, а, может, решил, что не ко мне этот рокот беды и урчанье чего-то заблудшего в недрах барселонской громады, со мной это вовсе не связано, не имеет ко мне отношения, всё это только к нему, и жестоко ошибся — взывал это рокот конкретно ко мне. Fortuna rerum humanarum domina[78].

Наблюдать указанные столкновения между Белано и авторами было не лишено известной прелести. Один из моих ребят, он потом ушёл в политику, писать перестал, но в политике некоторых успехов добился, — так вот он чуть не подрался с Белано. Я уверен, что этого бы не произошло, он хотел только слегка припугнуть, но, надо отметить, Белано не отреагировал, бросил «а что, ваши авторы все каратисты?» (у того, кстати, был чёрный пояс), а потом сказал «голова болит» и уклонился. В такие моменты я получал колоссальное удовольствие. Я говорил, ну что ж ты, Белано, борись за своё мнение, отстаивай, sine dolo [79] померяйся силами с литературной элитой, а он всё своё, голова болит, потом засмеётся, попросит заплатить за месяц в печатном органе и уходит, поджав хвост.

Этот поджатый хвост, вот что должно было насторожить. Надо было задуматься, что означает этот поджатый хвост, sine ira et studio[80]. Вспомнить, к примеру, у кого из животных есть хвост. Полистать справочники и узнать, к чему щетинятся такие косматые хвосты между ног бывших сторожей из кемпинга в Кастроверде.

[48] Доверили волку овцу. (Теренций) (Лат.)

[49] Одно весло гребёт, другое упирается в песок. (Проперций) (Лат.)

[50] Не посягай на второе. (Отон) (Лат.)

[51] Начни новую жизнь. (Лат.)

[52] Живи и здравствуй. (Лат.)

[53] Право — искусство добрых и справедливых поступков. (Цельс) (Лат.)

[54] Свобода есть возможность совершать дозволенное законом. (Лат.)

[55] В общественной жизни нет ничего, главенствующего над законом, в частных делах твёрже всего выражение воли. Марк Туллий Цицерон. (Юридический принцип: в отсутствии завещания имущество делится по закону, при наличии такового — согласно завещанию.) (Лат.)

[56] Верная дружба вечна. (Лат.)

[57] Зависть зажигает, как молния выси. (Лукреций). (Лат.)

[58] Величие природы постигается в мелочах. (Лат.)

[59] Плохо кончает любящий опасность. (Лат.)

[60] Ни один смертный не может быть счастлив. (Лат.)

[61] Не человеку судить, какое ему выпадет счастье. (Плиний Старший). (Лат.)

[62] Отдых без чтения для человека есть смерть и погребение заживо. (Лат.)

[63] Факты, а не слова. Или: действия, а не слова. (Лат.)

[64] Не двигаться вперёд значит двигаться назад (Лат.)

[65] Человек настойчивый и упорный готов ко всему (Лат.)

[66] Терпение побеждает все (Лат.)

[67] Мир полон глупцов. (Лат.)

[68] Случаи не делают человека слабым, но показывают, каков он есть. (Фома Кемпийский, «О подражании Христу») (Лат.)

[69] Сколько людей, столько мнений (Лат.)

[70] Слухов боги. (Катон, «Двустишия») (Лат.)

[71] Небо покров для того, кто не имеет могилы. (Лат.)

[72] Внести трезвую струю (букв., добавить щепотку соли. (Лат.)

[73] Жизнь коротка, наука обширна, случай шаток, опыт обманчив, суждение затруднительно. (Лат.)

[74] Безумие всегда вооружено против себя. (Сенека). (Лат.)

[75] О, как замутняют рассудок моменты высшего счастья! (Сенека.) (Лат.)

[76] Последний привет. (Лат.)

[77] Прежде чем прийти к большой славе, научись служению. (Лат.)

[78] Судьба правит человеческими вещами. (Лат.)

[79] Без обмана. (Лат.)

[80] Без гнева и пристрастия. (Тацит) (Лат.)